«Рабочий» сердится: — Партия тебе этого не простит, товарищ Гарайс, недовольство тобой в партии растет. Куда это годится? Ты позволяешь просоветским элементам устраивать митинг на Рыночной площади, да еще под нашей защитой.
— Нашей защитой… У нас мало сил. Как только прибудет шупо, их разгонят.
— На три тысячи крестьян ты, однако, со своей горсточкой полез. А сейчас вдруг слишком слабый стал. Ни один социал-демократ не поймет тебя никогда.
— Разумный поймет. Желаете, чтобы за двадцать шестым июля последовало тридцатое сентября?
— Ты хотя бы Маттиза арестуешь сегодня?
— Сначала надо хотя бы послушать, что говорят эти коммунисты. То, что рассказывают нацисты, еще не все правда.
— Ты всегда думаешь о других, товарищ Гарайс, только не о партии.
— Я думаю, — отвечает Гарайс, — о других и о партии.
— Вот-вот! Хочешь угодить и тем и этим.
— Хочу поступать правильно. Поэтому обязан думать и о тех и об этих.
— Во всяком случае, собрание нацистов останется под запретом?
— Нет-нет. — И еще раз, подчеркивая: — Нет. Как только прибудет шупо, я отменю запрет.
— Товарищ Гарайс…
— Так что у вас, господин Тредуп?
— Я хотел спросить… Я замещаю господина Штуффа… Нет ли у вас указаний для меня?
— Штуффа? — со злым видом спрашивает «рабочий». — Что, этот из «Хроники»?
— Господин Тредуп, из «Хроники»? Господин Гайер, член муниципалитета, — представляет их друг другу Гарайс.
— И ты допустил, чтобы он слушал нас?!
— Он наш. Член нашей партии. Очень хорошо, что он присутствовал при разговоре.
— Так точно. Вот только я, право, не знаю, господин бургомистр, но… люди считают, что полиция должна принять меры…
— Вот слышишь! — говорит Гайер.
— Какие меры? — спрашивает бургомистр, но тут звонит телефон.
Он снимает трубку, слушает, отвечает, благодарит:
— Через две минуты будет шупо. Они уже въезжают в Альтхольм. Прошу меня извинить…
Все трое покидают помещение.
Едва они вышли на высокое крыльцо, как до их слуха донеслись далекие гудки автомашин и шум моторов.
Народу на площади заметно прибавилось, толпа кипит.
Шум автомашин приближается.
— Откуда? — восклицает вдруг Гарайс. — Оттуда?! Черт возьми, так ведь это не шупо, это нацисты!
Подлетают три мотоцикла, на каждом по два штурмовика.
У ратуши они сбавляют скорость и, беспрерывно гудя, врезаются в расступающуюся толпу.
За ними появляются грузовики, в каждом по пятьдесят — шестьдесят нацистов, и над каждым кузовом развевается знамя со свастикой.
Молодые люди в грузовиках стоят навытяжку, по-военному зорко всматриваясь в толпу…
— Если сейчас не подоспеет шупо, — говорит Гарайс, — то через три минуты начнется бойня, будут трупы.
Тем временем в другом конце площади, напротив «Тухера», оратор закончил свою речь призывом, встретившим шумное одобрение. Но тут раздается чей-то пронзительный голос. И вся масса коммунистов лавиной устремляется на свободную проезжую часть. Сбитые с ног полицейские исчезают в водовороте. В общем реве смешиваются крики «ура», «долой», «хайль Гитлер», звуки фанфар, красные знамена, флаги со свастикой.
Гарайс, схватив Тредупа за руку, стискивает ее словно клещами.
— Шупо! — стонет он. — Шупо!!
Но вот фанфары заиграли маршевую мелодию, звучит песня.
Коммунисты построились по четверо в ряд, взметнулись красные знамена, колонна двинулась…
Нацисты соскакивают с грузовиков. Там тоже раздаются команды, там тоже выстраиваются в четыре ряда перед «Тухером», лицом к коммунистам…
— Ну вот и шупо! — восклицает Гарайс с облегчением.
Те, как видно, выгрузились, не доезжая до площади; двумя длинными цепями шуповцы вклиниваются между гитлеровцами и коммунистами, между коммунистами и публикой, разделяют врагов…
Но колонна КПГ уже на марше.
Они отходят в полнейшем порядке, с сияющими лицами: их собранию не успели помешать.
— Что это? — восклицает Тредуп, указывая на какое-то чучело, которое мотается между двух знамен.
Это соломенная кукла, наряженная в синий мундир с блестящими пуговицами, с фуражкой на круглой соломенной голове и роговыми очками на носу-морковке.
— Фрерксен, — комментирует член муниципалитета Гайер. — Наш дорогой товарищ Фрерксен…
Сомнений нет, это ясно любому, ибо чучело держит в руке вместо метлы вознесенную к небесам знаменитую саблю. Пропавшее оружие щеголяет во всей красе.