Пока устанавливают личности подсудимых и зачитывают постановление об открытии процесса, Тредуп не перестает ломать себе над этим голову. Лишь иногда он наспех заносит в блокнот несколько фраз.
Стоит ли стараться? Все равно все впустую.
Допрос подсудимых тянется бесконечно. У председателя суда манера дружески вести разговор с ними. Он величает каждого «господин такой-то», никого не торопит, старается до мелочей уточнить каждый шаг подсудимого во время демонстрации. Позади председателя установлена большая черная доска, на которой обозначен каждый дом на Рыночной площади и на Буршта.
— Где вы тут стояли?.. Может быть, уже подошли к дому Бимма? Вы знаете, это лавка…
Представители прокуратуры молчат. Защитник лишь изредка дает пояснения, помогая неразговорчивому Роверу.
В зале возникает движение, когда председатель велит принести знамя «Крестьянства». Перед судейским столом, на котором лежит разобранное на части знамя, образуется группа: Падберг с Хеннингом прикрепляют к древку косу, затем полотнище, а председатель с интересом наблюдает за их работой. Старший прокурор и товарищ прокурора заняли наблюдательную позицию метрах в двух, защитник стоит возле Хеннинга.
Падберг поднимает знамя.
Перепачканное полотнище жалко свисает с древка; у косы, погнувшейся в трех местах, весьма плачевный вид.
— Не покажете ли, господин Хеннинг, как вы несли знамя? Ах да, ваша рука, извините. Может быть, господин Падберг будет столь любезен?
Но Падбергу не хватает ловкости. Он мал ростом и наверняка ни разу не носил знамени. Качнувшись в его руках, знамя наклоняется вперед, и председатель со служителем едва успевают подхватить его.
Хеннинг нетерпеливо высвобождает руку из повязки. Забрав у Падберга знамя, он прижимает древко к груди и внезапно поднимает.
Поддавшись какому-то порыву, он поднимает знамя все выше и выше, придерживая за уголок, наклоняет в одну сторону, в другую, полотнище расправляется: черное поле, белый плуг, красный меч.
Знамя с хлопанием развевается вправо, влево.
— Слава «Крестьянству»! — раздаются выкрики в зале.
К Хеннингу подскакивает защитник: — Ваша рука! — напоминает он.
Рука Хеннинга внезапно повисает, лицо искажается от боли, он с трудом удерживает древко здоровой рукой. Падберг и Ровер берут у него знамя.
Все окончено.
Карандаш Тредупа летает по бумаге.
«Раненый Хеннинг размахивает знаменем. Защитник стоит на страховке… Чудотворное воздействие знамени на искалеченную руку».
«Вот бургомистр Гарайс порадуется, когда прочитает это, — думает Тредуп. — Конечно, по правде говоря, подсудимые все славные ребята, особенно Хеннинг, он в самом деле вызывает симпатию, но разве можно упустить такое, читатель это посмакует».
Позади стола прессы движется служитель и шепчет в спины сидящих: — «Хроника»… «Хроника»… «Хроника»…
Тредуп испуганно оборачивается: — Да. Здесь.
— Вас просят выйти.
Значит, его отзывают. Штуфф победил. Опять бегать за объявлениями, — после того как он сидел в этом зале, за этим столом…
Собрав свои записи, Тредуп выбирается из зала. Бросает последний взгляд на все, что больше никогда не увидит: судейский стол с заседателями, столик в углу, за которым вместе с городским советником Рёстелем сидит представитель губернатора, асессор Майер… Сейчас как раз говорит Падберг…
Изгнание из рая.
Однако в вестибюле он видит всего лишь ученика Фрица в синей спецовке.
— Господин Тредуп, материал, скоро двенадцать.
Переведя дух, Тредуп отдает листки.
— Господин Штуфф тоже здесь, — говорит он как можно равнодушнее.
— А он утром заходил к нам. Попрощался. Он теперь в «Бауэрншафт», — сообщает Фриц.
— Вот как, в «Бауэрншафт», — Тредуп смотрит на окна, которые вдруг делаются все светлее и светлее. — А как сейчас погода на улице? — спрашивает он.
— Проясняется, господин Тредуп.
— Значит, проясняется, — и Тредуп твердой походкой, минуя шуповца, направляется к дверям, в зал заседаний.
К концу дня допрашивают последнего подсудимого, дантиста Франца Цибуллу из Штольпе. Усатый человечек, дрожа как в лихорадке, подходит к судейскому столу, ладонями он то и дело прикрывает изуродованное лицо.
— Вы возбуждали иск против города Альтхольма? — спрашивает председатель.
— Да, господин начальник окружного суда, ведь меня как искалечили! Мне же с людьми встречаться, такая моя работа. А как я могу показаться людям с этим… — его рука опять прижимается к лицу.