— Господин начальник окружного суда, этого быть не может. Я никогда не хожу ни с зонтиком, ни с палкой. Спросите мою жену, спросите всех моих родственников и знакомых, меня никто никогда не видел с палкой.
— Свидетель показывает, что вы ударили гауптвахмистра полиции Майерфельда в поясницу палкой либо ручкой зонтика.
— Ну как может он говорить такое! Господин начальник окружного суда, я его только потеребил сзади за мундир, вот так, чуть-чуть.
— Но гауптвахмистр показал, что он ощутил сильный удар.
— Господин начальник суда, я сначала обратился к нему: «господин вахмистр…», раза три или четыре сказал, а потом за мундир потянул, легонько, как мышь.
— Ну да, наверно, весьма энергично дернули, иначе полицейский так бы не испугался.
— Как мышь, господин начальник, совсем легонечко. А он меня сразу как хватит саблей!
На второй день процесса, с утра, первым допрашивают в качестве свидетеля старшего инспектора Фрерксена.
Среди публики вряд ли кто не знает его, тем не менее все вытягивают головы, когда он входит в зал. В задних рядах даже встают. Стройный, бледный, чуть наклонившись вперед, Фрерксен подходит к судейскому столу: в одной руке он держит кивер и перчатки, другая покоится на сабельном эфесе.
— Не иначе, как перед зеркалом репетировал, поганец, — ворчит Штуфф. — Ведь он никогда не умел носить саблю как положено офицеру.
«Значит, все-таки не застрелился, — думает Тредуп. — И как он может смотреть людям в глаза, ведь только позавчера гонялся по улицам за своей саблей…»
Вначале Фрерксен говорит очень тихо, лишь постепенно его голос крепнет.
Сразу же после установления личности свидетеля берет слово защитник: — Прошу суд воздержаться от привода этого свидетеля к присяге до допроса. По мнению защиты, свидетель превысил свою власть, и на него, как стало известно, должны были наложить дисциплинарное взыскание.
Слово берет прокурор: — Дисциплинарное взыскание отменено. У прокуратуры нет никаких возражений против привода к присяге.
Председатель: — Суд удаляется на совещание для принятия решения.
Все устремляются на небольшой школьный двор, где можно покурить. Фрерксен еще некоторое время стоит у судейского стола, но, не выдержав множества обращенных на него взглядов, тоже проталкивается вместе с публикой через узкую дверь во двор. Там, нырнув в толпу и спрятавшись от всеобщего любопытства, он вдруг оказывается бок о бок с Хеннингом.
Взгляд Хеннинга — вот что привлекло его внимание. Взгляд, горящий холодным огнем.
Перед глазами обоих снова та давняя сцена: рука одного, в перчатке, рвется к древку знамени, а рука другого торжествующе поднимает его все выше, выше.
И весь фильм прокручивается в их сознании до той минуты, когда Хеннинга понесли в аптеку, а Фрерксен, подбежав, крикнул: «Стойте! Он арестован!»
Они смотрят в упор друг на друга, стиснутые плечом к плечу толпой. Только смотрят. Затем Фрерксен делает движение вправо и с усилием отводит взгляд в сторону, только чтобы не опустить глаза.
Хеннинг закуривает сигарету.
Фрерксен обнаруживает асессора Штайна с Тредупом. Штайн прицепился к газетчику.
— Не думаю, — говорит в эту минуту асессор, — что мы будем долго терпеть подобное от «Хроники». В статье о нацистском собрании все подано с сенсационным душком и искажениями. Словно нацисты бедные ягнята. Передайте это вашему господину Штуффу!
— Но почему! — пытается протестовать Тредуп. — Ведь все так и было. Напали-то коммунисты! А полиция действительно была слишком слаба.
— Черный день! — иронизирует асессор. — После двадцать шестого июля — тридцатое сентября… Какая сенсация! А что, собственно, стряслось? Да ничего! Но полицию непременно надо ошельмовать. Знаем мы вашего Штуффа.
— Ошельмовать? Господин бургомистр сам же сказал…
— Бросьте! Если хотите получать от нас объявления, то нельзя при каждом удобном случае давать нам пинка. Господину Штуффу это следовало бы знать.
— Все слышу: Штуфф да Штуфф, — вмешивается в беседу старший инспектор полиции. — Но ведь господин Штуфф больше не в «Хронике».
— Да? — Асессор, по-видимому, крайне изумлен. — Так кто же состряпал эту чушь?
Фрерксен показывает глазами, и Штайн очень смущается: — Ну, тогда извините, господин Тредуп. Если б я знал! Но господин бургомистр очень удивится, узнав, что именно вы так пишете.
— Я писал вполне объективно, — защищается Тредуп.
— Такими «объективными» репортажами много друзей вы не приобретете… Так что же, Фрерксен, будут вас приводить к присяге или нет?