— Предварительно, а потом подтвердительно. Но это же вздор, — обвинить меня в нарушении закона!
— Конечно. Вот увидите, какие свидетели выступят за вас. «Союз имперского флага», СДПГ, короче — все рабочее большинство на вашей стороне.
Фрерксен бледнеет.
В ста шагах от них, у школьных ворот, идет разговор на ту же тему. Гарайс, накинув на плечи серое драповое пальто, расхаживает взад и вперед с партийным секретарем Нотманом и членом муниципалитета Гайером.
— Хотелось бы знать, бургомистр, — говорит Нотман, — на кого можно возлагать надежду? Ведь этот процесс — огромнейший провал для нас.
— Дождитесь свидетелей. Допрос обвиняемых еще ничего не говорит. Конечно, все идиоты сочувствуют такому красавчику, как Хеннинг. Славный мальчик!
— Свидетели тоже народишко разный, — говорит Гайер. — И тоже поддаются настроению. А председатель со всеми — ну как отец родной, вот стервец. Ладно, кое-что и мы знаем про него.
— Что именно? — раздраженно спрашивает Гарайс.
— А то, например, что господин председатель не ездит каждое утро из Штольпе поездом, как другие, а поселился здесь у своего зятя Тильзе, владельца фабрики. Судья и фабрикант — одна корпорация! Так они тебе и выступят против крестьян, дожидайся! Но я шепну Пинкусу, пусть тиснет в «Фольксцайтунг».
— Не вздумай этого делать! — испуганно восклицает бургомистр. — Ну почему бы человеку и не остановиться у своего зятя? Это еще не значит, что они — «корпорация».
— А вы сдали, бургомистр, — говорит Нотман. — Выдохлись. Прежде другим были… Ну конечно же, надо их пропечатать. Пусть каждый рабочий, выступающий свидетелем, знает, что за человек его допрашивает. Что человек этот — друг эксплуататоров.
— Если только Пинкус поместит это, — решительно заявляет Гарайс, — я ему так двину по шее, что он полчаса не поднимется. — Мягче: — Ведь вы все дело провалите, ослы вы эдакие. Но тут уже вам ничем не поможешь.
Гайер оскорблен: — Слушай-ка, товарищ Гарайс, ты мнишь себя великим хитрецом, но пока мы что-то не замечали, чтобы ты многого добился для партии. Вечно приходится выяснять отношения с рабочими, извиняться, обнадеживать их… Проводи хотя бы курс, который понятен рабочему, а не выдумывай бог знает что.
— Когда крестьян осудят, вы опять признаете, что я был прав.
— Если осудят. А если нет?
— Ну и что тогда?
— Тогда, товарищ Гарайс, тебе придется упаковывать вещички. Мы не можем себе позволить такой роскоши, как разные убеждения.
— Еще бы, — отвечает Гарайс, — это я уже давно заметил.
Тягостное молчание.
Через улицу к ним устремляется Пинкус. Он очень спешит, чуть ли не скачет галопом.
— Я прямо из партийного бюро, бургомистр, — выпаливает он, тяжело дыша. — Ни за что не угадаете, какая у меня новость.
— Ладно уж, выкладывайте.
— Пришло заказное письмо. От Фрерксена…
— Что ему надо? Почему письмо?
— Прислал заявление о своем выходе из партии, — визжит Пинкус.
Четверо собеседников остолбенело смотрят друг на друга.
— Ну и свидетели у тебя, Гарайс… — язвит Гайер.
Бургомистр делает глубокий вдох: — Все равно! — И с твердостью: — Так вот, имейте в виду: чемоданы я буду складывать не скоро! Ученого учить — только портить. Я еще поработаю.
Он быстро удаляется.
— Сегодня же! — говорит Нотман Гайеру и Пинкусу.
Тем временем Фрерксен снова стоит перед судейским столом.
Говорит он теперь еще осторожнее, еще нерешительнее, еще тише. Может быть, он угнетен тем, что суд воздержался от приведения его к присяге, а может, все еще видит перед собой взгляд Хеннинга…
Во всяком случае, Тредуп отмечает, что этот свидетель, главный свидетель, в сущности, ничего не видел, ничего не помнит, никого не узнает…
— Значит, у вас создалось впечатление, что вам мешали встретиться с господином Бентином? Что вас умышленно направляли в те трактиры, где его не было?
— Трудно сказать, сейчас уже не помню. Если на предварительном следствии я так показал, то, возможно, ошибался. Просто у меня было тогда подобное ощущение.
Председатель: — Ну, а что же побудило вас конфисковать знамя?
— Раздавались крики недовольства. Это мне показалось опасным. Провокационным.
— Вы помните, кто именно кричал?
— Нет, не помню.
— Создалось ли у вас впечатление, что при этой конфискации Хеннинг оказывал вам сопротивление действием?
Свидетель, колеблясь: — Действием? Нет. Пожалуй, нет.