У Тредупа заколотилось сердце.
Бургомистр, мрачный, массивный, идет через зал к судейскому столу; остановившись, он поворачивается боком к судьям, лицом к столу прессы.
— Я попросил… — начинает Гарайс, сердито глядя на полуразвернутую газету, которую держит в руке. — Я попросил предоставить мне слово для замечания личного характера. В здешней ежедневной газете, привожу ее полное название — «Померанская хроника Альтхольма и его окрестностей», — появилась статья о вчерашнем заседании суда, в частности, о моих показаниях, против которой я должен заявить протест.
В заголовках, через всю страницу, значится: «Сенсационный поворот на процессе крестьян… Бургомистр Гарайс отказывается давать показания».
Заявляю, что я не отказывался отвечать. Есть расхождение во мнениях по поводу того, в каких пределах власти провинции разрешат мне ответить на вопросы. Как только это выяснится, я, в зависимости от предписания начальства, буду давать или не давать показания. Таким образом, отказ от дачи показаний — чистейшая ложь.
Тредуп видит толстое белое лицо и направленные прямо на него сердито сверкающие глаза. Он замечает также, что при последних словах бургомистра председатель, опустив голову, кивает.
— Поскольку я не отказывался от дачи показаний, — продолжает Гарайс, — нет и никакого сенсационного поворота на процессе. Это вторая ложь.
Заявляю протест против подобного рода корреспонденций, искажающих факты и необъективных. Разумеется, я далек от мысли делать какой-либо упрек остальным представителям прессы, чья отменно профессиональная работа вызывает у меня уважение.
Я настоятельно требую защиты от бесконтрольной пачкотни какого-то дилетанта. Прошу суд оградить меня от этого.
Гарайс бросает взгляд на председателя, но тот, опустив голову, что-то пишет. Тогда бургомистр делает поклон и покидает зал.
— Ого! Вот это врезал! Наповал! — восклицает Пинкус из «Фольксцайтунг».
В зале возникает движение. Во время выступления Гарайса зрители сидели как приклеенные. И вот все зашевелились.
Тредуп ясно чувствует на себе косые взгляды, слышит, как люди перешептываются. «Да, вон тот, бледный, худой. О нем говорил». Он так и не решается поднять голову, он чувствует, что ему конец. Сначала позорная история с фотоснимками; потом арест в связи с бомбой, и вот теперь… нет, ему не выбраться из грязи.
И все же он поднимает голову. Что-то заставляет его поднять взгляд и встретиться со взглядом жены: Элиза улыбается. Она улыбается ему глазами, подбадривает: не бойся, я с тобой. Она, — как он говорил прежде, — включила все лампочки, засияла всеми огнями, будто рождественская елка.
Тредуп опускает голову. Ему худо. Он предпочел бы сейчас не взгляд Элизы, а чтобы Штуфф, через стол, подмигнул ему и сказал: «Ну чего ты, брось, не переживай. Сегодня — ты, завтра — я. Выше нос, чертяка».
Но Штуфф строчит.
В самом последнем ряду зала расположился Хайнсиус, великий Хайнсиус из «Нахрихтен». Он здесь инкогнито, неофициально, их газету представляет Блёккер, который сидит за столом прессы и пишет.
Господину Хайнсиусу не хочется, чтобы его узнали, он надвинул широкополую шляпу пониже на лоб, поднял воротник. Вот так он смешался с альтхольмской публикой, внимает разговорам, прислушивается к гласу народному и соответственно формирует свое мнение.
Невезучий все-таки человек Тредуп. За двенадцать дней, что продлится судебный процесс, Хайнсиус лишь дважды побывает на нем, и как нарочно, попадет в тот день, когда Гарайс обрушится на «Хронику».
Хайнсиус стремится как можно быстрее выбраться из зала, сейчас ему уже не до гласа народного.
Торопливо шагая по улицам к «Нахрихтен», он твердит про себя: «Искажающая факты, необъективная корреспонденция. Пачкотня дилетанта».
В нем нарастает гнев: ну конечно, Тредупа взяли без его ведома. Он им покажет, и Гебхардту и Траутману, куда они докатятся без него. Вот, значит, как, его поставили перед свершившимся фактом: господин Тредуп временно выполняет работу Штуффа.
А у Хайнсиуса есть племянник, славный молодой человек, бойкий на перо. В гимназии он всегда получал пятерки за сочинения. Бессовестная пачкотня дилетанта. Он им покажет, куда они докатятся без него.
Даже не постучав, верноподданный Хайнсиус врывается в кабинет шефа: — Господин Гебхардт! О боже, вам еще не звонили? Вы ничего не знаете? Как хорошо, что вы тоже здесь, господин Траутман! Я чуть не задохнулся, бежал всю дорогу!