Остановившись, он прислушивается.
Что-то здесь не так, чует он. Послышался какой-то треск, сопение, словно кто-то роется в земле.
До захоронки шагов двадцать, ну — двадцать два.
Стоя, он снимает один ботинок, потом другой. Связывает их шнурками и вешает через плечо.
Затаив дыхание, крадется дальше, шаг за шагом. Тьма непроглядная, но деревья еще темнее воздуха. Покрытая хвоей земля и вовсе черная, однако на ней виднеются светловатые пятна, это кролики накидали желтый песок из нор.
Остановившись у дерева, Банц вглядывается во тьму. Ему знакома сосна, к которой он прислонился плечом.
Отсюда до захоронки четыре шага.
Земля черная, но там, где захоронка, должно быть большое светлое пятно от разрытого песка. Он хорошо помнит.
Но что это — пятно то появляется, то исчезает. Над ним шевелится что-то черное, массивное. Оно сопит, возится, копает.
Молнией мелькает догадка: жандармы побывали у него на дворе. Домашние знают, что отец сегодня не вернется, и Франц, негодяй эдакий, даже не выждав, пока покормят скотину, улучив свободную минуту, пробрался сюда, ворюга, и копает…
Не черна ночь, нет. Целый фейерверк взрывается перед глазами Банца, все пляшет, ночное небо исполосовано ослепительными вспышками…
На мгновение ему становится легче. Он устоял на ногах, кружение в голове стихает, сосна на прежнем месте, у его плеча.
И тут же мысли снова набрасываются на него, муравьями копошатся в мозгу, и ему видится, как Франц, кобель проклятый, на его, Банца, деньги блудит с бабами, перед глазами мелькают пышные постели, жирные белые тела. Сын кобелюет, скотина похотливая, а отец пропадай, садись в тюрьму.
Опять красная пелена застилает взор, опять жжет огнем, режет ножами, колет шильями.
Банц прислоняется к дереву затылком, спиной. И тут ощущает в руках дубинку. Длинную, крепкую, узловатую… буковую дубинку… Ну-ну, ну-ну…
Он делает два шага, три. Шагает широко, не таясь. Возившаяся в земле фигура вскакивает. Но рычаг уже сработал, рычаг из мускулистей руки и длинной дубинки бьет со всего размаха. Раздается захлебнувшийся крик: — А-а-а!
Банц тоже валится на землю. Без чувств, рядом со своей жертвой.
Все еще ночь. Холодная, беззвездная, безлунная.
В соснах гуляет легкий ветерок, а по левую руку слышится вечный шум прибоя. На небе, наверно, низкие тучи, давит уж очень.
Банц пришел в себя. И помнит все, что случилось.
Ничего, Францу это наука, не будет воровать отцовские деньги, поостережется в другой раз.
Но что-то он долго валяется.
Рука Банца шарит по земле, пока не нащупывает ткань одежды. Угораздило же его рядом свалиться.
Пальцы, словно умные чуткие зверушки, движутся дальше по материи. А вот и тело, рука.
И тут же пальцы отдергиваются: рука холодная, окоченевшая.
Банц рывком приподымается над лежащим. Мертв? Ведь он же только стукнул, палочкой. Череп и не такие удары выдерживает!
Но когда Банц берет эту руку в свои ладони, он осознает две вещи: мертв, мертвехонек. И — это не Франц.
Невероятно, но это не Франц. Кисть руки мягкая, длинная, а у Франца короткопалые мозолистые лапы. Значит, это — соображает Банд — настоящий хозяин денег.
Банц качает головой. Убил человека и даже не знает, как он выглядит. Вот и еще глубже увяз.
— Не написано на роду счастья, — бормочет Банц, имея в виду себя.
Полчаса спустя он встречает жену, которая бродит вокруг усадьбы.
— Они еще здесь? — спрашивает он.
— Нет, два часа, как ушли.
— Точно ушли?
— Франц целый час следил за ними.
— Сколько их было?
— Четверо.
— И все четверо ушли?
— Все.
— Дети спят?
— Спят.
— Принеси поесть, попить, одежду, рубахи, шапку, пальто и… — он медлит, — палку. Прихватишь лопату с киркой. И фонарь.
— А дома не поешь?
— Нет. В дом больше не зайду.
— Банц!
— Делай, что говорят, пока не рассвело.
Он остается ждать. Шумят тополя, их еще отец посадил. Ветер доносит со двора запах навоза. К зиме он собирался выложить камнем навозную яму, чтобы дождями не смывало жижу. Не выйдет, значит.
В заборе надо парочку-другую столбов добавить, да еще он несколько яблонь посадить хотел. Тоже не выйдет.
Он забирает у жены часть поклажи, и они направляются к лесу. Идут молча. Лишь войдя в лес, он говорит: — Не пугайся, там лежит один.
— Лежит?
— Убил я его. Нечаянно. Он деньги выкапывал.
— Кто он?
— Не знаю. Посвечу, увидим.