— Зачем ты это сделал?
— Он деньги выкапывал. Я подумал, что это Франц. Злость меня взяла, в сердцах стукнул.
— Да, — вздыхает она. — Вот так всегда — по злобе, в сердцах. Уже тридцать лет. Нет, сорок.
— Да, — говорит он.
Некоторое время они идут молча. Потом она спрашивает:
— Куда ж ты теперь?
— Не знаю. Видно будет.
— А что со двором станет?
— Двор твой! — с бешенством говорит он. — Только твой! Все отродье гони прочь, если обнаглеет. Твой двор. Нашими с тобою руками поставлен. — Тише: — Может, я тебя потом вызову, как устроюсь.
Остановившись, он сбрасывает поклажу:
— Так. Дальше не ходи. Насобирай хворосту и камней. Заходить придется поглубже, из-за кроликов. Поверх закидаем камнями и сучьями.
Убедившись, что жены поблизости нет, Банц зажигает фонарь, берет лопату, кирку и принимается за работу. Через час все окончено. Усевшись на лесной опушке, он ест. Она молча сидит рядом.
— Денег тебе дать? — спрашивает он.
— Нет, — отвечает она. — Не надо.
— К зиме пеструху продай. У нее до весны молока не будет.
— Ладно, — отвечает она. — Продам. — Помолчав, тихо спрашивает. — Кто ж он такой?
— Не знаю его, — отвечает он еще тише. — Молодой какой-то.
— Господи, — вздыхает она.
— Кирку и лопату соскреби хорошенько, чтоб свежей земли на них не осталось. И наведывайся сюда почаще, следи, чтоб зверье не разрыло.
— Ладно.
Он поднимается: — Ну, я пошел.
Она тоже поднимается.
— Я пошел, — повторяет он.
Она молчит.
Он не спеша поворачивается и идет в сторону моря.
Внезапно она кричит во весь голос: — Банц! Банц!
В темноте ей видно, как он медленно, задумчиво кивает головой.
— Да, — печально говорит он. — Да. — И после паузы: — Вот так-то.
И уходит к морю.
Этим же вечером, в четверть одиннадцатого, в дверь квартиры Тредупов постучали.
Фрау Тредуп, писавшая письмо к сестре, бросает взгляд на часы:
— Молодец, Макс, быстро обернулся.
Но на пороге стоит Штуфф: — Ваш муж дома, фрау Тредуп?
— Нет, господин Штуфф, но вот-вот должен вернуться.
— Можно, я здесь подожду его?
— Конечно, заходите, если это вас не стеснит.
Штуфф обстоятельно усаживается, вынимает сигару, но, взглянув на спящих детей, прячет ее.
— Курите, курите, господин Штуфф. Дети привыкли. Муж тоже курит.
— Нет, лучше не стоит… Как у него настроение?
— Сначала было немножко подавленное, ну а потом, когда мы решили уехать, он оживился.
— Вы решили уехать? — Штуфф даже привстал. — Неужели из-за Гарайса? Послушайте, фрау Тредуп, вашего мужа мы выручим. Завтра все представители прессы заявят председателю суда протест против подлой выходки Гарайса. Все. — Штуфф ухмыляется. — Отказалась одна лишь «Фольксцайтунг» — ей не понравилась наша солидарность. Ну и, разумеется, «Нахрихтен».
— Это очень любезно с вашей стороны, господин Штуфф, очень любезно. Макс, конечно, обрадуется. Но уже поздно. Господин Гебхардт сразу же выставил Макса на улицу.
— Так не пойдет! Исключено. Тредуп не должен с этим мириться. Выгнал? Без жалованья?
— Без.
— Вы должны подать иск, фрау Тредуп, о таких вещах надо растрезвонить.
— Нет, господин Штуфф, мы не будем жаловаться. Честно говоря, я далее рада, что так получилось…
— Ничего себе!
— Максу надо уехать отсюда. Не повезло ему здесь, господин Штуфф.
— Да, пожалуй, вы правы. С нами, свиньями, поведешься, сам свиньей станешь.
— Ну что вы, господин Штуфф, вы совсем другой человек. Вы — мужчина. Вы можете себе иногда позволить такое. А Макс, он же еще совсем мальчишка, он, если ступит в грязь, так измарается с ног до головы.
— Вы настоящая женщина, — говорит Штуфф с уважением. — С вас надо брать пример.
— Допустим, сегодня надо. А завтра?
— Завтра тоже, — заверяет Штуфф.
— Скоро одиннадцать, должен уж прийти.
— А куда он помчался в столь поздний час?
— В Штольпе.
— В Штольпе? На ночь глядя?
— И дальше. Видите ли, господин Штуфф, вам я могу это сказать: он поехал за деньгами.
— За деньгами?
— Да, за теми.
— Куда ж он их спрятал?
— Не знаю. Что-то упоминал про Штольпермюнде.
— Ага, в дюнах. Неплохо. — После паузы. — Надо было бы мне с ним поехать, фрау Тредуп.
— Вам? Зачем?
— Попасть в такой оборот и… Ну вы же его знаете.
— Что вы, он был такой веселый, когда уезжал.
— А вдруг встретит кого-нибудь, кто наплюет ему в лицо, и побоится возвращаться.