Помолчав, Штуфф сказал: — На фронте я пробыл всего шесть месяцев. Остальные четыре года торчал в тылу. Но я не увиливал, нисколечко. Все из-за моей специальности: я — наборщик. А наборщиков не хватало.
— Лучше всего было в Прибалтике, — сказал задумчиво Хеннинг. — Боже мой, до чего здорово быть хозяином в чужой стране! Ни с какими гражданскими не надо считаться. А девочки!
— Бросьте! В таких делах — и бабы!
— Сейчас я коммивояжер одной берлинской фирмы, — спокойно продолжал Хеннинг. — Доильные аппараты и центрифуги. Ни одной женщине неизвестно, где я.
— Не пьете?
— Никогда не напиваюсь.
— Тогда еще ничего.
— Не знаю, какой у вас план действий, — начал Хеннинг после паузы. — Я вот запасся настоящими документами: удостоверение инспектора уголовного розыска и жетон. — Отвернув лацкан летнего пальто, он показал жетон уголовной полиции.
— Нет, не пойдет. Тредуп, вероятно, знает в лицо всех наших сыщиков. И если сорвется, скандал будет колоссальный. Прибережем этот вариант на будущее. Думаю, обойдется деньгами.
— Как вам угодно, камрад, — сказал Хеннинг и притронулся к шляпе.
Штуффу это понравилось. Он прибавил шагу и стал поглядывать на двухэтажные домишки.
— На следующем углу, во дворе, — пояснил Хеннинг. — Только перелезть через ворота.
— Вы уже все изучили.
— Пять дней охочусь за ним. Осторожный. Ни в один кабак не заходит. Не пьет, не курит, на девок не смотрит.
— У него нет денег.
— Именно. С такими труднее всего.
— Или всего удобнее.
Перебравшись через решетку ворот и обогнув какой-то сарай, они очутились в небольшом дворике между двумя палисадниками.
Завешенное окно светилось.
— Вот его жилье. Давайте посмотрим. — Они попытались заглянуть в окно. — Не видно? Ничего? Почему же горит свет? Неужели в час ночи еще не спит?.. Погодите. Станьте-ка в сторонку, чтобы он вас не увидел. А я постучу.
Штуфф тихонько постучал в стекло.
Едва он отнял руку от окна, как на гардине обозначился чей-то силуэт, словно там только и дожидались этой секунды.
— Н-да, врасплох не удалось, — проворчал Штуфф, а его сообщник в знак сочувствия положил руку ему на плечо.
Гардина отдернулась, в раскрывшемся окне показалась голова, и тихий голос спросил: — Кто там?
— Это я, Штуфф. Можно с тобой поговорить, Тредуп?
— А почему нет? Если тебя не смущает… обстановка, заходи. Сейчас отопру.
Окно закрылось, гардину задернули.
— Мне тоже идти? — спросил Хеннинг.
— Конечно. Нечего разводить с ним церемонии.
Тихо отворилась дверь, на пороге стоял Тредуп.
— Входи, Штуфф. Ах, вас двое? Прошу, прошу.
Комната, в которую они вошли прямо со двора, невелика. На комоде горит затененная керосиновая лампа, освещая кипы конвертов, адресную книгу, чернильницу и ручку. У стены две кровати. Под одеялами спящие фигуры. Глубокое, ровное дыхание.
— Можете говорить вполголоса. Дети спят крепко, а жена не слушает того, что ей не положено слушать.
— Чем это ты допоздна занимаешься, Тредуп? — Штуфф показывает на комод. — Да, знакомьтесь: господин Хеннинг — господин Тредуп.
— Надписываю адреса для одной мюнхенской фирмы. Пять марок за тысячу. Ведь в «Хронике» много не заработаешь, не правда ли, Штуфф?
— Очень жаль, Тредуп, что так получилось с твоей статьей. Но у меня есть для тебя кое-что лучше. Господин Хеннинг здесь проездом, поэтому я привел его к тебе не откладывая. Он покупает фотографии для одного иллюстрированного журнала… интересуется твоими снимками, которые ты сделал во время конфискации волов… За снимок пятьдесят марок.
Несколько сбивчивое вступление Штуффа Тредуп выслушал спокойно, с улыбкой.
— У меня нет снимков конфискации волов.
— Мне точно известно! Подумай, Тредуп! Это же хорошие деньги!
— И я бы взял их, ей-богу! Мне ли быть разборчивым… Да, я щелкнул несколько раз, но ничего не получилось. Какой-то деревенский олух вышиб у меня камеру.
— Верно, господин Тредуп, — вставил Хеннинг, — я слышал об этом. Но еще прежде вы успели сделать снимок. А может, и два.
— Один.
— Хорошо, один. Если вы уступите мне всю пленку с отпечатками, я заплачу вам по сто марок за каждый снимок.
Тредуп осклабился.
— Это двадцать тысяч адресов. Сто шестьдесят часов ночной работы. Но таковы уж мы, неудачники, все выгодные дела минуют нас. На первом снимке сплошной дым.
Штуфф, умоляюще: — Тредуп!..
Тредуп снова улыбнулся.
— Значит, не верите. Считаете меня миллионером, который строчит адресочки из спортивного интереса. Сейчас убедитесь. — Выдвинув из комода ящик, он стал в нем рыться. — У меня была пленка на двенадцать кадров. Три кадра — церковная новостройка в Подеюхе: два внутри, один снаружи. Вот они, пожалуйста. Затем два кадра — конфискация волов. Вот кадр с дымом. Посмотри на свет, увидишь, что это дым. А вот — неудавшийся, когда крестьянин вышиб у меня из рук… сотню марок. За этот кадр, Штуфф, ты мне уже заплатил, помнишь — автомобильная катастрофа на Штеттинском шоссе? Итого: шесть. С седьмого по десятый: снимки ярмарки. Одиннадцатый и двенадцатый — открытие большой бензоколонки. Ну как, сходится?