Ни одно заседание не начинается вовремя, судьи нередко часами совещаются до открытия, обсуждая очередные ходатайства. В первый день процесса представители прессы явились к девяти ноль-ноль, на второй день в девять пятнадцать; теперь они уезжают вечером в Штеттин и возвращаются утром лишь десятичасовым поездом, да и то получается слишком рано.
Штуфф, понятно, приезжает не из Штеттина, а из Штольпе. И вот он, не торопясь, прогулочным шагом, идет к судебному залу. Он знает, что спешить не надо, ведь по другой стороне улицы идет асессор Майер, оживленно беседуя со старшим прокурором. А чуть впереди Штуффа шагает советник юстиции с Хеннингом.
Прохожие порой останавливаются и смотрят им вслед: в судебном зале побывало полгорода, основных участников помнят в лицо, потому и оглядываются на них.
— Смотри-ка, вон Хеннинг.
— Знаю, знаю. Я там в первый день был.
Неподалеку от школы Штуфф встречает гауптвахмистра полиции Харта. И хотя журналист уже не интересуется местными происшествиями в Альтхольме, тем не менее он не прочь поболтать с полицией.
— Привет, Харт, чем же вы тут занимаетесь? Разве вас всех не отправили еще на пенсию?
Харт обижен: — Если б это зависело от тебя, нас бы завтра всех отдали под суд за кровожадность.
Штуфф за ответом в карман не лезет: — Хоть одно слово я написал против тебя? Но вот то, что кое-кто из твоих коллег не ангелы, об этом, пожалуй, не будем спорить.
— Бог их знает, — вздыхает Харт. — Сейчас вот, когда стало ясно, что Гарайс улепетывает, Фрерксен совсем обнаглел. Загонял нас как собак. Сколько часов мы на ногах, ему безразлично.
— Да, наглости у него на удивление.
— Мои слова, старина, точь-в-точь. А ведь он выставил себя на смех. Да, таковская их натура: перед лакеем важный барин, а перед барином лакей.
— Ты сейчас куда, Харт?
— К нему, конечно. Он же торчит у вас там с утра до вечера, ни одного слова не пропустит, что о нем говорят.
— Нет, Харт, он подрядился корреспондентом к прокурору. Вчера защитник сказал: «Я констатирую, что старший инспектор постоянно передает записки прокурору».
— А он?
— Побагровел, как всегда, выкатился из зала, а через полчаса вернулся и опять стал строчить писульки.
Они входят в вестибюль. Харт высматривает среди прибывающей публики Фрерксена, а Штуфф заглядывает в комнатку для свидетелей, но она еще почти пустая: там сидит какой-то низенький мужчина с пухлыми ручками и злобным белым лицом и пожилая дама.
— Ах, сударь, — обращается дама к Штуффу, — меня вызвали к девяти. Неужели еще не началось?
— Здесь точность не соблюдают, — утешает Штуфф. — Могут начать в двенадцать, а могут и в четыре, фройляйн Герберт.
— Вы меня знаете?
— Конечно, знаю. Еще в школе ваш батюшка порол меня розгами. Сейчас спрошу у служителя.
Штуфф поспешно удаляется. Но вдруг он чувствует, что ему сильно сдавливают плечо. Это, оказывается, Харт, который вдобавок тычет его в поясницу.
— Ты что, спятил? — возмущается Штуфф. — Руки чешутся?
— Слушай, кто это? А? Кто это был?
— Это была фройляйн Герберт, дочь учителя Герберта из второй народной школы. Умер он лет пять или шесть тому назад. Нет, погоди, это ж было в…
— Да не она. Тот тип…
— Какой тип?
— Ну, что с ней рядом сидел.
Штуфф задумчиво пялится на Харта:
— Того я не знаю. А ты знаешь?
— Еще бы. То есть по фамилии — нет, только в лицо… Я дежурил тогда регулировщиком на «островке безопасности». Минут за пять до начала атаки подлетает ко мне этот самый тип, спрашивает, как пройти к Аукционному павильону, а потом как заорет, мол, крестьяне отлупили наших, и вообще нам надо морду набить.
— Почему ж ты его не схватил?
— Нельзя было. Я ведь стоял на посту. Ну и разозлился я, скажу тебе, чем это я заслужил, чтоб они мне морду били, крестьяне?
— Слушай, Харт, — медленно говорит Штуфф. — Я бы ему этого не спустил. Проучил бы подлеца.
— Знать бы, как его зовут, или кто он.
— Крестьянин? — предполагает Штуфф.
— Исключено. Рожа слишком белая.
— Тогда ремесленник.
— Возможно. Слушай, Штуфф, сейчас я доложусь Фрерксену и скажу ему, чтоб он меня еще раз заявил свидетелем.
— Не-е, — медленно говорит Штуфф. — Не-е. Я бы на твоем месте не делал этого. Если ты его заложишь, ему только больше сочувствовать будут. Знаешь что, Харт, я это сам проверну.