— Я слишком стар и изношен, — говорит Штуфф. — Я уже не понимаю, есть ли какой-нибудь смысл во всем. Не выношу вас, красных. Такой уж я есть, и меня не переделаешь… Желаю вам самого доброго, бургомистр.
— Спасибо. Спасибо еще раз и за то, тогда, господин Штуфф… До встречи.
— Вряд ли, вряд ли. Всего хорошего, господа.
— Всего хорошего, господин Штуфф.
Штольперштрассе, 72. Штуфф отворяет калитку.
Проходя через двор, он видит, что в окнах темно, хотя еще нет девяти. Он нашаривает в кармане спички.
Дверь не заперта. Штуфф входит.
— Кто там? — спрашивает женский голос. — Не входите. Не желаю никого видеть.
— И меня? — Штуфф чиркает спичкой и зажигает лампу.
В комнате беспорядок… Уже много дней здесь не убирали. Растрепанная женщина сидит в застывшей позе у окна. Дети спят полураздетые. Постельное белье грязное.
— Детей вот жаль, — говорит Штуфф и отбрасывает кучу тряпья, освобождая себе место в углу дивана.
— Если они станут такими же, как отец, — отзывается женщина.
Штуфф запасся терпением.
— Деньги у вас, собственно, есть? — спрашивает он через некоторое время.
— Не помню… Да, есть… Еще осталось. Сотня с лишним.
— А что будет, когда они кончатся?
— Откуда мне знать. Что-нибудь придумаем.
Снова пауза.
— Значит, он не написал?
Она: — И не напишет.
— Может, решил сперва устроиться, а потом вышлет деньги.
— Ничего он не вышлет. Приобретет себе что-нибудь.
Долгое молчание. Потом Штуфф энергично заявляет: — Ну вот что, фрау Тредуп. В Штольпе я снял трехкомнатную квартиру: газ, электричество, ванная и прочее. Две комнаты уже обставлены. За вашими вещами завтра заедет машина с грузчиками.
— Отсюда я не уеду.
Штуфф невозмутимо продолжает: — Детей я заберу прямо сейчас. Сегодня днем я их уже записал в школу. Если хотите, будете вести у меня хозяйство, если нет, оставайтесь здесь. Но вещи все равно увезут.
— Я останусь здесь.
— Ганс, Грета, вставайте! — командует Штуфф. — Едем в Штольпе. Уезжаем отсюда совсем.
Дети мгновенно просыпаются, они в восторге. Штуфф неумело помогает им одеваться и складывать вещи.
Фрау Тредуп сидит у окна.
Внезапно Штуфф грохает кулаком по столу: — Подлец проклятый! Да не стоит он того, чтобы вы по нем убивались!
Женщина не шевелится.
Штуфф тяжко вздыхает: — Ну, пошли, дети. Попрощайтесь с мамой. — И с неожиданным приливом энергии: — Ну-ка собирайтесь живей, фрау Тредуп, пальто, шляпу! Я и не думаю оставлять вас здесь. Мебель и прочее грузчики сами упакуют. Шагом марш!
Тем временем Манцов ждет в ресторане гостиницы «Аркона».
«Надул меня этот чертов Штуфф! Не пошел ли он к заведующему сберкассой? Тогда я погорел».
Утром Манцову становится известно, что он еще не лопнул. На грядущие выборы он смотрит с надеждой. Ему и речей держать не нужно, лучшей агитации в его пользу не придумаешь: мира с крестьянами добился он. Семнадцатого состоится великий День примирения.
Шестнадцатого утром Манцов передает прессе программу церемониала. Расписано все. Его фамилия, разумеется, упомянута неоднократно.
Шестнадцатого в полдень Манцов отправляется к муниципальному советнику Рёстелю, который принял от бургомистра Гарайса дела полицейского управления.
Манцов приветствует его самым дружеским образом.
— Вы уже знаете, зачем я пришел?
— Понятия не имею.
— Ведь завтра крестьянская демонстрация. Шествие по городу. Я собираюсь дать хотя бы официальную заявку.
— Впервые слышу. А что это?!
— Вы же читали наш призыв в газетах…
И Манцов рассказывает.
Чело муниципального советника Рёстеля мрачнеет. — Теперь? Перед самыми выборами? Помилуйте, господин Манцов! Это совершенно исключается!
— Почему исключается? Как вы себе это представляете? Крестьяне, со знаменем, по городу? Никак невозможно.
— Суд установил, что знамя допустимо и что полиция обязана охранять его.
— Ну и что?.. Кстати, прокуратура опять конфисковала знамя.
— Не важно. Я велел сделать дубликат. У вас нет ни малейшего законного основания для запрета.
Рёстель приходит в волнение: — И вы собираетесь стать политическим деятелем? Да это же безумие, что вы тут предлагаете!
— Почему безумие? Завтра устраивают свои демонстрации коммунисты, рейхсбаннеровцы и мы, демократы. Выйдут на улицы Экономическая партия, объединение владельцев ресторанов и гостиниц. Выйдут нацисты. И только крестьянам нельзя? Так не пойдет, нет!