Повсюду группами стояли люди, и по одежде, степенным тяжеловатым движениям и медлительной речи любому видно, что это крестьяне, уже не говоря о Штуффе, который мог бы многих из них окликнуть по имени.
Но у него сейчас нет желания с кем-либо заговаривать, он устал, ему опостылел весь свет, его тошнит от заверений в дружбе, которыми он только что обменялся с жирным льстецом Гарайсом. Ему хочется сейчас в темный уголок, где-нибудь у тетушки Лизхен, хочется пива, водки, забвения.
Ковыляя по улице, Штуфф размышляет: «Пожалуй, все-таки погляжу демонстрацию. Мало ли что… Начнется она в три, значит, еще есть четыре часа. Выпить вполне успею… А вот и „Балтийское кино“, какой-то новый фильм, взгляну-ка на витрину, надо будет сочинить рецензию строк на восемнадцать».
Перед витриной со снимками он замечает знакомую фигуру.
— Блёккер, ты чего тут торчишь? Небось тоже не посмотрел вчера фильм, старый пройдоха?
Коллеги-соперники из «Хроники» и «Нахрихтен» трясут друг другу руки.
Могут враждовать между собой газеты, могут оплевывать друг друга владельцы газет, и ненавидеть — главные редакторы; дружба между репортерами местной хроники нерушима. Они обмениваются новостями, утаивая «самое новенькое», выручают коллегу: «Сходи за меня в суд присяжных»… «Отдай мне пожар в Юлиусруэ»…
— А ты из уголовки? Что новенького?
— Взлом на даче. Драка в трактире Крюгера. Во дворе торгового дома пьяный с разбитой головой. Бери, так и быть. А у тебя?
— На шоссе у Штольпе столкнулись две машины.
— Убитые есть?
— Нет.
— Ерунда. А раненые?
— Двое тяжело.
— Здешние?
— Нет, штеттинцы.
— Не годится. Но все равно, отдай мне.
— Строк десять сделаешь.
— Пять, не больше… Ну, а как насчет крестьян, что-нибудь даете?
Репортер «Нахрихтен» щурится: — Крестьян? Да нет, спасибо. Не интересует. Ничего у них не выйдет.
— Я тоже так думаю. Человек пятьсот соберется, самое большее.
— Триста.
— Может, и так. Не пойду я туда к трем часам, — заявляет Штуфф.
— К трем? Ты спятил. В три я пойду спать.
— Ну да? Я тоже.
— Так как? — спрашивает Блёккер. — Выпьем? Я угощаю.
— Угощаешь? Утром? Ты не заболел, старина?
— Жарко, пить хочется.
— Забавно. Забавный сегодня день. Ладно, что захочешь, то и расскажешь.
— Нет, Штуфф, не сюда. Здесь полно крестьян. Пойдем в кабачок Крюгера. Там прохладно, тихо, и он расскажет нам о драке.
Они молча идут дальше. Блёккер мается, не зная, как сообщить Штуффу, что его вызывает Гебхардт.
— Эй, папаша Бентин, кого ищешь? — окликает Штуфф плешивого крестьянина.
— Здорово, Штуфф. Ты не видал Ровера из Нипмерова?
— Понятия не имею. Крестьян тут полным-полно. А что? Передать ему что-нибудь, если увижу?
— Да ведь я пообещал бургомистру, что нынче приду к нему с вожаками. И вот никак не сыщу Ровера.
— К бургомистру? Чего вам, крестьянам, надо у этого красного?
— Гарайс неплохой мужик, хоть и красный. Надобно вот сыскать Ровера.
— Ладно, папаша Бентин, увижу — скажу, что ты его искал.
— Спасибо, Штуфф. Ты приходи днем, послушай, как наши говорить будут. Налоговой управе и властям крепко достанется.
— А как же, на первой странице про вас напечатаю! — с насмешкой отвечает Штуфф. — Хлебопашцы! Пошли, Блёккер.
И они входят в заведение Крюгера.
В семи километрах от рыбацкой деревни Штольпермюнде стоит одинокая усадьба под названием Штольпермюнде. Отвратительная песчаная дорога тянется через дюны и заболоченные луга, на которых больше камыша и хвоща, чем травы. Здесь хозяйничают чайки и дикие кролики. Вряд ли найдется что-нибудь более заброшенное и захолустное, чем усадьба Штольпермюнде.
Это, собственно, и не усадьба, а бедный крестьянский двор, всего сорок — пятьдесят моргенов наитощей земли. От небогатых посевов хлеба и овса бо́льшая часть достается кроликам. Семья крестьянина пробавляется только картошкой.
Ни батраков, ни батрачек здесь нет. Крестьянин Банц, его жена и девять детей справляют всю работу сами. Наведываясь с детьми в деревню Штольпермюнде, — раза четыре-пять в году, — жена Банца сетует, что они вовсе не растут: это все от тяжкой работы, от зари до зари, а жизнь впроголодь.
Отец семейства — рослый, видный собой, мать — высокая и худая, а дети — раздавшиеся вширь карлики, узловатые, молчаливые, с непомерно большими руками.
Временами у крестьянина Банца бывает лошадь, временами нет. И тогда в плуг, борону или окучник впрягаются жена и дети. Такое еще встречается.