— Здорово, мужики, — он приподнял шляпу. — Никому работник не требуется?
Крестьяне молча разглядывали его.
— Не подумайте, что я к работе не гож, — сказал он. — Я косил корма у графа Бандекова, шесть пудов на чердак запросто подымаю.
Крестьяне ничего не ответили.
— И не крал я ничего, — продолжал он. — Нет. Я не вор. Сел за девчонку… Она сама меня уговорила. А тут, как на грех, люди. Ну она и в крик. На том и стояла, что я, мол, снасильничать хотел.
— Стало быть, ты долго в кутузке сидел? — спросил крестьянин Банц.
— Порядком, — ответил рослый. — Девять месяцев. Так как, мужики, кому нужны крепкие руки к жатве?
— Стало быть, ты всех там в кутузке знаешь? — снова спросил Банц.
Рослый громко рассмеялся: — Всех? Ну, ты скажешь, дядя. Из моего отделения и то не всех.
— Я в этих вещах не смыслю, — смутился Банц. — Ну а вот Франца Раймерса ты не встречал?
— Раймерса? — переспросил рослый. — Погоди, погоди… Там ведь столько нашего брата. Он вроде недолго был, да?
— Так его больше тут нет?
— Теперь вспомнил! Это такой длинный, без бороды, седой?
Крестьяне дружно закивали.
— У него чего-то с налогами было, он мне сам говорил на прогулке. И чего-то с волами случилось, да?
Крестьяне опять закивали.
— Он самый, — сказал Банц.
— Люди добрые, так его тут больше нет. Увезли его. В Штольпе он.
— Ты точно знаешь? — спросил Банц после некоторой паузы.
— Раз говорю, значит, знаю, — ответил рослый. — Он сидел рядом, в соседней камере, неделю назад. Потом его увезли в Штольпе.
— Он тебе сам говорил, что его везут в Штольпе? — снова спросил Банц.
— «Меня хотят допрашивать в Штольпе, — сказал он, — потому что взрыв был там. Но я-то уже сидел, — сказал он, — когда грохнуло».
Крестьяне переглянулись между собой, посмотрели на рослого, на серую безжизненную стену.
В этот момент оттуда, сверху, послышался какой-то стук. В одном из окон приоткрылась фрамуга. Показалось что-то белое, похожее на руку, ухватившуюся за решетку. Потом еще одно белое пятно, круглое, побольше: не иначе как лицо, прижавшееся в углу к стене.
Отсюда, снизу, хорошо было видно: на белом круглом пятне появилась дырка, маленькая, черная, и до них донесся голос, резкий, задыхающийся: — Крестьяне, на помощь! Убивают! Спасите!
Все невольно сделали шаг к тюремной стене, потом оглянулись на рослого, — голос наверху продолжал звать на помощь, — а рослый растерянно таращил глаза.
— Что это? — крикнул Банц. — Ты, разбойник, тебя спрашиваю, что это такое?
— Это не он. Не может быть, это не Раймерс. Его же увезли на машине!
— Брешешь, это Раймерс!
— А кто же еще?!
— Это Франц!
— Обманщик!
— Шпик! — внезапно крикнул Банц. — Бандюга, я тебе покажу…
Голос сверху, захлебываясь, вопил: — На помощь, крестьяне! На помощь! За вас страдаю! Выручайте меня! Спасите!
И вдруг этот, казавшийся вымершим, дом забушевал. Во всех зарешеченных окнах повернулись фрамуги, повсюду замелькали белые руки, белые лица с черными дырками ртов, и раздался адский рев: — Крестьяне, помогите! На помощь, крестьяне!
Свист, улюлюканье, пронзительные звонки, тревожный гул колокола, все смешалось.
С трудом сдерживая себя, рослый увильнул от рук Банца, кинулся к воротам и забарабанил в них. Два-три крестьянина бросились вслед за ним, схватили его и стали бить.
Двое продолжали смотреть на ревущие тюремные окна, на то белое пятно, которое крикнуло первым.
— Быстрей, в город! Надо всех сюда звать!
— Всех звать! — подхватил Банц. — Страсть, что творится!
— Всех звать сюда! Всех!
— Неужто это был Франц? — спросил он уже на ходу.
— Да разве узнаешь с такой дали? Но, наверное, это он, кто же еще.
И они устремились к городу.
Среди альтхольмских трактиров самый большой зал в «Тухере».
Сотни крестьян сидят, слоняются, пьют, курят или в ожидании подпирают стены.
Человек двадцать тесно обступили Хеннинга с графом, занимающихся сборкой знамени, которое пришлось разобрать для перевозки. Хеннинг, насадив на конец древка жестяной хомутик, сосредоточенно закручивает клещами гайки. Хомутиком прикреплена коса.
— Так. Теперь будет держаться.
— Шатается немного, — заметил Бандеков.
— Да я забыл гаечный ключ. Ничего, сойдет.
— Позвольте, — раздался чей-то голос, — позвольте представиться: земледелец Меггер из Ганноверщины. Я с побережья. Из-под Штаде, ферма Меггеркоог.