У самой витрины аптеки стоит группа полицейских с захваченным знаменем. Толпа чуть дальше, на проезжей части улицы, так что фрау Шаббельт видит лежащего у водостока Хеннинга, окровавленного, бледного, с закрытыми глазами.
В пяти шагах от него на бордюрном камне сидит какой-то маленький человечек; лицо он закрыл руками, меж пальцев течет кровь. Кругом люди, но они стоят поодаль, так как вдоль тротуара патрулируют полицейские с обнаженными саблями и кричат:
— Проходите!.. Не останавливаться!.. Проходите!
Фрау Шаббельт, шатаясь, спускается по ступенькам на тротуар к лежащему Хеннингу. Она склоняется над раненым, зовет его, в ее мозгу все перепуталось: ей кажется, что это ее умерший сын.
— Что с тобой, Герберт? Почему ты тут лег? Не надо здесь лежать! — Она сердито взглядывает на аптекаря, который пытается приподнять серого человечка. — Идите сюда. Бросьте его, зачем он. Тут мой мальчик. Герберт поранился.
Видя это, несколько крестьян, осмелившись, подходят к пьяной женщине и помогают поднять Хеннинга. Фрау Шаббельт поддерживает его голову.
— Туда, — командует она, — туда, в аптеку!
Хеннинга понесли. Двое с помощью аптекаря повели маленького бородача.
Через толпу пробился старший инспектор полиции.
— Стой! — закричал он. — Эти люди арестованы. Разговаривать с ними запрещается. Стой, говорю вам я!
Старая женщина обернулась. На сером лице с тысячью морщин засветились серые глаза.
— Убирайся ты, сопляк, — сказала она. — Твой отец надувал крестьян, и тебе быть до гробовой доски обманщиком!
С площади Штольпер-Торплатц донеслась веселая музыка. Оркестр наконец-то окольными путями добрался до головы демонстрации, которая вновь построилась и была готова следовать дальше.
— Вперед! Шагом марш! К Аукционному павильону! — кричит Падберг. — Со всем прочим потом разберемся! Главное — вперед!
Раненых вносят в аптеку.
ГЛАВА VII
ВЛАСТИ ПРИНИМАЮТ РЕШИТЕЛЬНЫЕ МЕРЫ
Оркестр во главе шествия играет после «Фридерикус рекс» «Германия превыше всего», потом песню «О еврейской республике, которая нам не нужна».
Крестьяне молча топают по Буршта, мимо вокзала, и далее по редко застроенным улицам предместий, где виллы и сады чередуются с крупными фабриками.
Полиция эскортирует шествие слева, справа, спереди и сзади. Глядя со стороны, можно подумать, будто эти тридцать — сорок полицейских конвоируют три-четыре тысячи крестьян в тюрьму.
В первой шеренге вновь идет Падберг, рядом с ним граф Бандеков, Редер и папаша Бентин.
«Какой позор! — с горечью думает Падберг. — Стоило бы нам, крестьянам, поднять руку, от этой кучки полицейских мокрое место бы осталось. Ведь вся провинция над нами смеяться будет! Попробовала бы полиция поступить так с красным фронтом, гитлеровцами, или даже с рейхсбаннеровцами, да ее смели бы в один миг! А мы… эх, с крестьянами каши не сваришь». И вслух произнес: — О господи! Хотел бы знать, как завтра я напишу об этом в газете?!
— Посоветуйтесь здесь же с вашими коллегами, — осторожно подсказал Бандеков.
— Коллегами?.. У того, кто пишет для «Крестьянства», нет коллег. Тут я влип один, других это не интересует, у них свой материал, получше! Неужели я напишу о том, как трое фараончиков увели у нас знамя? Позор!
— Люди добрые, — заскулил папаша Бентин, — ну как мне после этого в Альтхольме показываться?
— А вы не пытались спасти знамя? — спросил граф Бандеков Падберга. — И отнести его хотя бы в трактир? Почему вы дали втянуть себя в драку?
— Разве не я возражал с первой же минуты против знамени? — огрызнулся Падберг. — Теперь, конечно, виноват я. Впрочем, когда это случилось, меня не было там, впереди.
— А где ж вы были? — спросил Редер. — Ведь уговаривались, что вы присмотрите за Хеннингом.
— Присмотришь тут! Кто мог подумать, что фараоны бросятся в эту безумную атаку? Я ходил назад — узнать, что с Ровером.
— Ну, разумеется, — язвительно сказал граф. — Сбегали кое-что выяснить. В самую критическую минуту. Лишь бы самому не влипнуть, не так ли?
— Вот что, любезные, — разозлился Падберг. — Кто здесь вожаки? Я или Ровер с Редером? А может, вы, господин граф? Вы-то все где были, позвольте вас спросить? Да, да! Гоните вперед всяких чужаков, чтобы вам каштаны из огня таскали, не так ли?
— Ну не надо спорить, люди! — воскликнул растерявшийся папаша Бентин. — Граф был со мной, мы ходили за оркестром.
— Граф верно говорит, — вмешался Редер. — Тебе было поручено смотреть за Хеннингом, ты один и в ответе.