Капельмейстер оркестра «Стального шлема» повидал на своем веку немало бурных сборищ. Он мгновенно взмахивает дирижерской палочкой, давая знак музыкантам, и под крышей павильона звучит гимн Республики.
По толпе прошло движение. Все крестьяне, став плечом к плечу, вдруг начинают петь; они с воодушевлением бросают в лицо этому представителю германского правительства, этому полицейскому, слова гимна:
— Германия, Германия превыше всего…
Полицмейстер Калленэ стоит опустив голову, не глядя по сторонам. Возможно, он не чувствует контраста двух фигур: маленький, замызганный, изнуренный крестьянин рядом с ним — стокилограммовым, упитанным, розовощеким, в чистой добротной одежде.
Первый куплет окончен, небольшая пауза. Калленэ опять делает знак рукой, призывая к вниманию, но тут начинается второй куплет.
Калленэ снова ждет.
После второго куплета то же самое.
После третьего куплета то же самое.
После четвертого куплета, когда начали повторять первый, Калленэ не спеша, с достоинством покидает сцену. Он понял, что ему все равно не дадут слова.
Крестьяне провожают его взглядом.
Наступает тишина. Оркестр больше не играет. Крестьяне смотрят на папашу Бентина — будет ли он еще говорить.
Опять открывается дверь слева на эстраде, но на этот раз появляется какой-то высокий, статный крестьянин в низко надвинутой на лоб шляпе.
Остановившись, он устремляет затененный шляпой взгляд вниз, на толпу, словно не ожидал здесь такого сборища. Затем направляется к середине эстрады, странно пошатываясь, точно пьяный.
Толпа пристально разглядывает незнакомца, но едва ли кто знает крестьянина Банца с выселка Штольпермюнде. Вид этого рослого человека, нетвердо держащегося на ногах, порождает у публики тревожное чувство, будто сейчас что-то произойдет.
Возле папаши Бентина человек останавливается и начинает говорить — видно, как шевелятся его губы, но слов не слышно.
Тогда он внезапно срывает свою шляпу и бросает ее в толпу. Обнаженная голова его представляет собой жуткое зрелище — не голова, а кровавое месиво.
По залу прокатывается рык.
Этот рык словно возвращает человеку на сцене дар речи. Он кричит: — Крестьяне! Вот как встречает гостей Альтхольм! Глядите, мужики, что делают с нами власти!
Толпа взревела тысячеголосым зверем.
Окровавленный человек, пронзительно вскрикнув, рухнул в изнеможении.
Все двери распахиваются настежь, в зал, размахивая резиновыми дубинками, устремляются шупо и городские полицейские.
Раздаются команды:
— Очистить зал!
— Собрание распускается!
— Всем покинуть зал, соблюдая порядок!
— Ну, пошли, — говорит Штуфф Блёккеру.
— Да, идем, — соглашается тот. — Смотреть тошно.
Шупо и городская полиция одержали над крестьянами решительную победу. Людей поодиночке вытолкали во двор, обшарили каждого в поисках оружия и отобрали палки. Все это они позволили проделать с собой, как с манекенами. Затем их вытеснили со двора на улицу, построили было в колонну, но тут же опять распустили. Их направляли то в одну улицу, то в другую, гоняли то туда, то сюда, в зависимости от прихоти какого-нибудь вахмистра. То запрещали идти по тротуару, то разрешали, освобождая проезжую часть для транспорта.
Оглянувшись, Штуфф замечает среди полицейских мундиров черный сюртук бургомистра. Вахмистры снуют взад и вперед, последние крестьяне с поникшими головами робко пробираются к выходу.
— Ну и пыжится этот красный боров, — с горечью вздыхает Штуфф. — Ты только посмотри, Блёккер, как увивается вокруг него наш коллега Пинкус.
И в самом деле: штеттинский корреспондент «Фольксцайтунг», органа классово сознательных социал-демократов, чувствует себя на месте. Вот он с подобострастной улыбкой что-то говорит офицеру шупо, вот перебрасывается замечаниями с однопартийцами из магистрата, а вот, вспыхнув благородным гневом, показывает пальцем на какого-то крестьянина.
— Жалкий списатель! — цедит сквозь зубы Штуфф.
— Сволочи, — обобщает Блёккер. — Погодите, что еще завтра будет.
Оба представителя буржуазной прессы Альтхольма подходят к воротам. Услышав за спиной чьи-то быстрые шаги, они оборачиваются.
К ним спешит старший инспектор полиции Фрерксен:
— Извините, господа! Бургомистр просил передать, что ждет вас завтра в девять часов на пресс-конференцию.
— Вот как? — удивляется Блёккер.
— Теперь мы вам понадобились? — ехидно спрашивает Штуфф.