Падберг пожимает плечами.
«Торчать здесь больше нет смысла. Начну отпирать внизу — он услышит и смоется. Но завтра, дружочек, завтра ночью я заберусь под письменный стол».
Этой ночью тайная возня происходит еще у одного письменного стола. В давно опустевшей, безмолвной ратуше Альтхольма открывается дверь в кабинет бургомистра.
Силуэт низенького человека застывает на мгновение в дверном проеме и прислушивается. Затем, прошмыгнув с юношеской резвостью к письменному столу, человек принимается за дело. Выдвигает левый верхний ящик, шарит. Сверху лежит какое-то письмо, формат бумаги в поллиста. Бумага плотная, посередине сгиб, значит, лежала в большом конверте. Руки шарят дальше. Ага, вот и конверт, надорван, — вероятно, в спешке, — но чуткие пальцы нащупывают на нем сургучную печать.
«Секретный приказ, — бормочет он. — Нашелся наконец. Ну погоди, товарищ Гарайс, теперь ты у нас в руках».
По спящей равнине медленно катит автомобиль. Его бросает из стороны в сторону, колеса вязнут в песке. Когда он останавливается и Бандеков с Редером держат совет о дороге, слева ясно доносится шум морского прибоя.
Утром отсюда выехали впятером: Падберг, Хеннинг, Ровер, Редер, Бандеков. Где они сейчас?
Хеннинга искалечили и арестовали, Ровер в тюрьме, Падберг, разругавшись со всеми, ушел.
Осталось только двое, но они прихватили с собой третьего, он лежит на заднем сиденье. Это крестьянин Банц, которого они спрятали от шупо в подвале Аукционного павильона. Он лежит тихо, но иногда начинает говорить; а то, что он говорит… короче: хорошо, что он не попался полиции.
— Надо бы забрать из сарая взрывчатку. Оставлять его здесь в таком состоянии не годится.
— Могу отвезти к себе, — говорит Бандеков.
— Да, пожалуй. Только не сейчас, на ночь глядя. Нынче кругом не везет.
— Это вы так считаете.
В свете фар показывается крестьянский домишко.
— Хоть бы не пришлось ее долго будить.
— Хоть бы она не перепугалась.
Банциха не перепугалась:
— Приехали за этим иль привезли его?
— Он в машине, только…
— Живой?
— Да, но ранен.
— Дома можно оставить или ждать полицию?
— Полиция ничего о нем не знает. Может, потом… Но пока — нет.
— Давай, мужики, несите. — Она твердыми руками поддерживает изувеченную голову мужа.
Банца укладывают на кровать.
— Может, чем помочь? Деньги вам нужны?
— Ступайте уж. Сама управлюсь.
— Врача лучше не вызывайте.
— Врача?.. — спрашивает она презрительно. — Да я всех детей родила и вырастила без врача. Подумаешь, чуть поранило. Промою коровьей мочой. А от жара примочки есть. Через неделю картошку окучивать будет.
— Но…
— Ничего не надо, ступайте.
По Буршта, где сейчас горит только каждый третий фонарь, не спеша идет человек. Кругом ни души, вся улица принадлежит ему одному. Засунув руки в карманы и насвистывая, он шагает по середине мостовой.
У островка безопасности на Грюнхоферштрассе человек останавливается. Не такой уж он спокойный и беззаботный, каким притворяется. Он внимательно оглядывает улицу, дома, площадь и сквер у памятника героям.
Позади памятника он замечает влюбленную парочку, укрывшуюся на скамейке в тени кустарника.
Поразмыслив, он все же направляется к памятнику.
«Им сейчас не до меня, — решил он. — Ослепли».
В этот раз Маттиз не спеша, аккуратно обходит клумбу с геранью, стараясь ступать только на твердый газон. Вот он и в тени памятника, за пьедесталом. Рука его сразу нащупывает эфес сабли.
«Так я и знал! Заработался, бедняга Фрерксен, совсем про саблю забыл».
Вытащив ее из земли, он осторожно просовывает клинок сверху в штанину, а эфес закрепляет подтяжками.
«Так. Теперь можно и домой. Хотел бы я посмотреть на твою физиономию, господин старший инспектор, когда мы на демонстрации понесем эту сабельку под плакатом: „Кровавый пес Фрерксен“.»
Фланирующей походкой Маттиз проходит мимо парочки.
— Оставь и на мою долю, малышка!
Слившаяся в объятии пара не отзывается.
— Старайтесь, старайтесь, пролетариев еще маловато!
За углом редакции «Нахрихтен» он исчезает. Влюбленные еще крепче обнимают друг друга, укрытые звездным шатром.
Книга вторая
ГОРОЖАНЕ
