Крестьяне! Именно они и виноваты! Именно их и должны вы покарать! Не полицейский болван, не жирный бургомистр виноваты, а ваши родственники и ваши свойственники! Кузнец, который подковывает твою лошадь, плотник, который ставит стропила на твой дом, — вот кто виновники!
Что Гарайс — красный и Фрерксен — красный, мы давно знаем. И давным-давно — с революции, до революции и до войны — знали, что нам несут красные: отчуждение собственности! Грабеж! Воровство! Принудительный труд! Распутство! Безбожие!
Но кто сделал бонз бонзами? Что они — пришли и захватили бургомистрово кресло на поле брани?
Нет, их избрали!
Избрали ваши родичи и свояки, ваши мастеровые, ваши купцы! И потому все они виновны!
Разве они не ведали, что творили, бедненькие горожане?
Ведали. Но горожанин, он такой: готов с любым договориться, с любым обделать свое дельце и ни с кем не хочет портить отношений.
А потому, крестьяне, никакой пощады! Покарайте альтхольмцев со всей суровостью, дабы они образумились и прогнали бонз. Вот тогда и снимете с них кару.
Итак, я предлагаю: крестьяне Померании, объявите виновным город Альтхольм целиком, со всеми, кто там живет и промышляет, с чиновниками и рабочими, полицейскими и женщинами. Все они виновны.
Толпа молчит.
И вперед выступает судья. Граф Бандеков. С кудлатой бородой, в высоких сапогах-дудочках, в пропитанной потом драповой куртке. Проведя рукой слева направо, он говорит: — Крестьяне Померании, все, кто живет с земли, если вы всё хорошо услышали, то скажите: слышали.
По толпе покатился глухой, нескончаемый рокот:
— …Слы — ша — ли!
— Крестьяне Померании, если вы признаете полицию Альтхольма виновной в преступлениях, содеянных в «кровавый» понедельник, то скажите: она виновна.
Глухой рокот: — Ви — но — вна!
— Крестьяне Померании, если вы, кроме того, считаете, что виновен и город Альтхольм целиком, со всеми, кто там живет, то скажите: виновен.
И снова: — Ви — но — вен!
Голоса звучат все громче и громче, переходя в беспорядочный крик.
Судья опять перечеркивает рукой воздух, тишина постепенно восстанавливается.
— Обвинитель, какого ты требуешь наказания для города Альтхольма? — Судья отходит назад, обвинитель выступает вперед.
Падберг вынимает из кармана бумагу и разворачивает ее. Судя по ее размерам, все видят, что это газета.
— Каждый из вас, наверное, слышал: содеявший убийство не находит себе покоя, его тянет на место преступления изо дня в день, совесть его не успокаивается.
И если бы вы даже не признали Альтхольм виновным, то можете прочитать в городской газете, как он сам сознается в своей вине. Нечистая совесть мучает его.
Вот что написано в альтхольмской «Хронике», я зачитаю вам всего две фразы:
«Я просто в ужасе: на каждом шагу слышу, что большой конный турнир крестьяне будут проводить не в Альтхольме…»
И дальше:
«Избави бог Альтхольм от бойкота со стороны земледельцев!»
Нечистая совесть сама себе придумала кару. Никакой бог не избавит ее от этого.
Крестьяне Померании, я предлагаю, чтобы все сельское хозяйство объявило бойкот городу Альтхольму и не снимало его до тех пор, пока он не раскается в причиненных бедах, пока не прогонит бонз, пока не станет с нами единым.
Пусть это будет их карой!
Падберг отходит назад. Поднимается неимоверный шум. Все говорят, орут, бормочут, угрожают, потрясают кулаками, спорят, ссорятся, кричат «ура» и кричат «долой».
Напрасно машет руками судья, его никто не слушает.
Молодой парень в кустах говорит: — Здесь слишком много крестьян, которые живут Альтхольмом.
— Ничего из этого не выйдет, — соглашается Цеддис, — знаю я крестьян.
— Зато крестьяне не знают вас, дружочки! — звучит чей-то голос, и две железных руки хватают обоих.
Сельскому жандарму Цеддису нужно всего пять секунд на размышление. Если этому долговязому крестьянину с тонкими губами и холодными глазами, который вцепился в него, удастся притащить своего пленника к валуну, то его, Цеддиса, опознают сотни, а то и тысячи крестьян, и он пропал.
Но даже если соглядатая отпустят подобру-поздорову, все равно ему крышка. Что он скажет своему начальству, коллегам из Лоштедта, своей крестьянской родне?
Пять секунд — рука железной хваткой держит его за горло. Надо бежать, и он изо всей силы бьет коленом в пах долговязого. Тот вскрикивает и валится навзничь. Но пальцев на горле жандарма все-таки не разжимает, и Цеддис двумя руками еле отдирает их.