Ночью в доме Никиты пахло ровным теплом печи. Хоть и лето, но печь подтапливалась для готовки и чтобы согреть воду для наших гигиенических нужд. В углу на крюке висела связка трав, и воздух держался чистым, даже когда дверь в сени приоткрывалась и приносила запах ночной земли. Никита сел у стола и поправил ладонью трещину на краю. Он это делал, не глядя, из привычки. Гаврила спросил меня, правда ли, что репа любит песок и терпеть не может глухую глину. Я сказал, что на нашей полосе репа такая же, как и люди. Она любит, когда ей не мешают дышать, и готова терпеть многое, если есть уход и честная рука. Никита хмыкнул, и на этом разговор закончился. В этом доме слова берут по нужде.
Следующий день поднялся быстрым светом. Косы звякнули в руках людей, как будто сами просились в траву. Роман двинулся первым, взмахнул раз, другой, третий, и трава легла чёткой блестящей лентой. Коса пела так, что хотелось подхватить эту мелодию плечами. Антон шёл рядом, подрезал место, где трава была жёстче, и не давал лезвию спотыкаться. Пётр тянул за собой грабли и подчищал края, чтобы валок получился ровным, не расползался по полю. Женщины с подростками шли следом и вязали гребни, переворачивали к обеду, чтобы солнце забрало влажный блеск и оставило тёплую матовость. Лёнька командовал своим маленьким полком серьёзно. Он показывал, где валок толстый, где тонкий, где подложить прут, чтобы трава не лежала на сырой кочке. Голос у него стал взрослым.
К обеду первая полоса сена уже блестела тёплой желтизной. Мы сложили пробные крошки в маленькие копны, чтобы проверить, как держится ком. Савелий сказал, что не нужно ронять в большие стога. Пусть полежит до вечернего ветра. В полях ветер учитель лучше любого человека. Мы отступили и занялись полевыми тропами. Вдоль кромки, где колёса обычно крошат край, вбили тонкие колышки, насыпали земли и притоптали. Работа незаметная, но каждый сбережённый выступ весной не уйдёт в овраг. Это такие мелочи, из которых потом складывается «хватило сил дойти до весны».
На целине в этот день мы не пахали. Земле дали осесть. Зато прошлись лёгкой бороной из вязаных ветвей по репе, совсем верхом, не нарушая глубины. Семена легли ровнее. У кромки я поставил ещё один прутик и выжёг на нём знак, чтобы глаз держался точки, а не блуждал по памяти. Так проще жить. Когда есть отметка, спорить с собой не нужно.
К вечеру в деревне случилась короткая беседа без лавок и огней. Мы стояли у бочки. Матвей озвучил очереди на косовищные смены. Завтра меняем людей, оставляем точку, откуда продолжить. Никита спросил, сколько нам нужно копен, чтобы не переживать об осени. Я ответил не числом копен, а весом. На наших коров нужно не меньше девяти тонн сена. Мы это не снимем за один заход, но то, что возьмём у ручья и на низинах, даст нам основу. Остальное доберём по кромкам, где трава нарастает быстро. Женщины переглянулись. Для них это значит, сколько раз прийти перевернуть валок и сколько бечёвки приготовить для вязки. Планы в деревне всегда раскладываются на руки.
Ночью поднялся мягкий ветер. Он посушил верх валков, и утром сено уже не блестело сырой кожей. Мы перешли на длинный ритм. Мужчины косят, женщины вяжут, дети тянут грабли, лошади по очереди выходят на развоз. На третий день мы сложили первые две большие копны на сухом месте у края поля. Пётр говорил, что любит смотреть, как копна держит форму после первого ночного дождя. Это та же проверка, что проверка плуга на песчаном берегу. Если держится, значит всё сделали верно.
В это же время жизнь у участков не замедлялась. Горох цеплялся за прутики и тянулся уверенно. В середине дня мы ставили лёгкую тень, а вечером давали тонкую влагу. Дарья считала в уме и руками, сколько зайдёт кружек на ряд, чтобы не перелить. Капуста держала густой лист, и я начал тонко подкармливать её компостной крошкой, разводя в тёплой воде. Запах был правильный, не тухлая сытость, а тёплая едва сладкая нота. Мы с Дарьей говорили мало, но понимали друг друга по пальцам.
Савелий раз в два дня подходил к целине и приседал, чтобы понюхать крошку. Он нюхал не растение, а землю. Его больше интересовало, что происходит под коркой. Он однажды сказал, что земля не любит, когда с ней разговаривают криком. Она отвечает лучше, если ей шептать ладонью. Это была не метафора. Это был способ работать. Мы придерживались его и видели, как пояски держат воду, как не утекают межи, как пропадает то глухое чувство, когда идёшь и слышишь под ногой пустоту.