Через день мы проверяли сено. Сенокос в главном был закончен ещё в августе, но остатки травы подбирали до сих пор. На пригретых местах, где уклоны ловили ветер, трава подсохла иначе, и её можно было добрать. Мы прошли с Матвеем вдоль стогов, ткнули и послушали. Сено шуршало сухо, без тягучести. Стога подбили внизу, чтобы не тянуло влагу от земли. Подложили под ножки настилы из старых досок. Я посоветовал пролезть в середину двух самых больших стогов и поставить внутри тонкие палки крест‑накрест, чтобы тягой не гнило в центре. Роман залез туда, как кошка, и вылез довольный. Сказал, что запах правильный. Значит, зима коров не съест, и молоко будет.
Пшеницу на семя мы собрали как было уговорено. Немного, но своё. Ячмень тоже собрали, мешочки подписали угольком у Никиты на столе. Овёс на семя был отдельной радостью для меня. Те горсти, что лежали в моём рюкзаке ещё в первый день, теперь разрослись в настоящую семенную смесь. Я стоял у стола, ехал пальцем по мешковине и думал, что одно дело — носить в рюкзаке запас из чужого мира, и совсем другое — спать спокойнее от того, что запас стал местным, вырос на этой земле и останется здесь, даже если меня завтра унесёт в другую сторону.
Пока женщины солили грузди, мы с Лёнькой перетянули настил у ручья, где колёса всегда любили зарываться. Вбили два новых хвороста, засыпали песком, постучали ладонями по краю. Лёнька сказал, что теперь даже Гаврилина тележка пройдёт, а у той колёса самые капризные. Я похвалил коротко. Он засиял.
К вечеру Матвей собрал короткий круг на том самом месте у бочки. Он говорил мало. Сказал, что старое поле мы оставляем в покое до весны. Мы его кормим, не трогаем. Целину дотянем до позднего сентября, потом тоже дадим ей отдышаться. Под зиму бросим рожь, чуть‑чуть, чтобы весной встретила нас смысленным зелёным ковриком. Капусту в кадках проверять через день, подбивать гнёт, снимать пену, не лениться. Репу в погребах просматривать раз в неделю, чтобы хворую вовремя вынуть. Муку не трогать треть, это железный закон. Грузди держать отдельно от капусты, чтобы не спорили запахами. Опята сушить позже, когда пойдут дружно, и складывать в холщовые мешочки на чердаке, где не сыро. Всё это он говорил без напора, но каждая вещь ложилась на своё место, как кирпич в стену.
В одну из тихих ночей ко мне подошла Дарья. Она принесла бережно уложенную стопку мешочков из тонкой ткани. Сказала: этим мешочкам нужно семя. Я улыбнулся. Вот это и есть настоящая тыловая победа. Без мешочка семя — это россыпь. С мешочком семя — это запас. Мы с ней разложили мешочки по дворам. Женщины стали подписывать их угольком, кто как умел. У Марфы каллиграфия, у Татьяны из дальнего двора буквы как палочки, но все всё поймут.
Однажды, уже ближе к ночи, я сидел с планшетом у окна и переписывал в него день. Никита подошёл и спросил, что я там всё пишу, что взгляд у меня тогда как у плотника, который мерит брус, а не как у сказочника. Я показал ему. Он посмотрел, мотнул головой и сказал, что в этом стекле есть толк, если за ним не прятаться. Гаврила сказал, что ему нравится, когда я после записи чуть улыбнусь. Значит, всё встало на место. Я рассмеялся. Дом у Никиты учил меня тишине, как учит старый мастер молодого. Не словами, а полками и скрипом петель.
В начале следующей недели мы собрали большой стол на природу. Не пир, а благодарный обед за сбор урожая и за муку. Вынесли скамейки, поставили доски, накрыли чистыми полотнищами. Дарья поставила кружки с брагой. Немного, для ровности в плечах. На столе были пирожки из капустной крошки, горшочки с фасолью, ломти репы с солью. Дети носились вдоль кустов, а старики рассказывали про один год, когда снег лёг в октябре и встал до самой Петровки. Мы слушали эти рассказы как внимательно, так и без страха. У нас теперь было на что опереться. Слова стариков ложились на муку и квашеную капусту, на грузди в рассоле и на мешочки семян.
И всё равно мы не бросали дела. Грузди солили почти каждый день. Миски с белым молоком стояли на краю стола, и вода в них менялась, как смена караула. Опята пошли в конце месяца. Мы сушили их на верёвках над печью, на решётках и на нитках у окна. Запах стоял такой, что дом дышал лесом, даже когда на дворе моросило. Я записал в планшет: опята сушёные две корзины за день, держать в тени, мешки холщовые, не коптить.
Однажды вечером, когда ветер стянулся с ручья и запахнул дворы прохладой, ко мне подошёл Матвей. Он всё так же уважал мою работу и держал своё слово вместе со мной. Сказал: ты думаешь, мы теперь будем жить, как в сказке. Я ответил, что думаю так: мы будем жить в труде, но этот труд не будет выбивать почву у нас из‑под ног. Он усмехнулся глазами. Сказал: хорошо говоришь. Дальше он спросил, не тяжело ли мне у Никиты. Я сказал, что дом принял меня как надо. Никита держит его без лишних слов, а Гаврила знает, когда поднести воды молча. Матвей положил мне руку на плечо и сказал: значит, правильно устроились.