Дарья глянула внимательно. Она нюхом чувствует, где дело, а где пустое. Марфа наклонилась, провела пальцем по бревну, сморщилась. Я не стал долго говорить, сказал сразу, что будем делать. Слова короткие, понятные, без науки громкой.
Сначала вынесем за дверь всё, что рядом с мокрой стеной. Проверим каждую головку. Срезаем чёрное, если не глубоко; если гниль пошла в сердце — без жалости в сторону, в яму. То, что чисто, сушим. Поднимем ящики на рейки, чтобы воздух ходил под дном. Пол под стеной подметём до дерева, выскоблим, дадим просохнуть. Потом вымоем стены горячим щёлоком из золы и крепким солёным раствором. Щёткой, не тряпочкой. Лишнюю воду выгоним прочь. Когда подсохнет, дадим по стенам глиняную побелку с золой и щепотью соли. Она не красива, но правильная: мышь её не любит, плесени она не друг. И ещё дымом поработаем. Вечером, когда ветрено и сухо, прогонем через погреб хвойный дым. Ель и можжевельник ищите, не сырые. Дым должен быть мягкий, тёплый, без едкой слезы. Мы не коптильню делаем, мы застарелую сырость подравниваем.
Дарья кивнула без слов. Марфа спросила, где взять солёной воды много-много. Я сказал как есть: у нас соль в кадке ещё есть, в целом на зиму хватит. Сделаем рассол покрепче в одном корыте, оттуда будем макать щётку. Марфа улыбнулась, сказала, что ей нравится, когда всё по порядку. Я тоже люблю порядок, но люблю ещё, когда он не орёт, а просто есть.
Мы вынесли из погреба ящики, отнесли их на настил к навесу. Аграфена тут же подтащила две широкие рейки, положила их крест-накрест, чтобы не выставлять их прямо на доски. Ульяна принесла корыто и от соседа кувшин кипятка — печь у них к тому часу уже была горячей. Параскева достала из мешка чистые холсты, не полотенца, а именно холсты, что потом не жалко в щёлоке выбелить до треска. Всё встало быстро, как будто так и было задумано.
Я разложил работу по людям. Дарья смотрит за чистотой и решает, что оставить, что выбросить. У неё глаз ровный. Марфа держит счёт времени, чтобы мы не забылись и не забили погреб паром; каждые десять минут открывает верхнюю трубу и закрывает нижнюю, потом наоборот, чтобы воздух шёл, но не гулял. Ульяна месит глину с золой и готовит побелку; она не спешит и руками чувствует, где густо, где пусто. Параскева следит за корытом и водой; у неё всё на месте, вода не выливается, щётки не тонут. Аграфена берёт на себя тяжёлое: таскать ящики, снимать бочонки, поддерживать, где мужская сила нужна. Мужиков звать не стали. У каждого своя работа по дворам. Да и здесь женские руки всё делают не хуже.
Я шёл по ряду репы вместе с Дарьёй. Приседали, брали в ладонь, стучали пальцем по боку. Звук глухой — сердце живое. Если звонкий — пересохнет. Если мягко — глубоко пошла беда, тут уже не лечится. Мы не спорили. Срезали чёрное там, где можно, и посыпали рез крупной солью, чтобы утянуть влагу и злую живность. Потом эти корнеплоды складывали в отдельный ящик, он пойдёт наверх, ближе к трубе, под глаз. Что чисто абсолютно, шло в свежий, сухой песок, который заранее просеяли и подсушили у печи. Ровный ряд, тонкий слой песка, ряд, опять песок. Простой способ, а жизнь длинит. Дарья тихо сказала, что песок и соль пахнут морем. Мне тоже так показалось, хотя море было где-то далеко за всем нашим миром.
Параскева к тому времени уже растёрла золу с горячей водой. С раствором работали щёткой. Сначала стены снизу вверх, чтобы не оставлять тёмных разводов. Я снимал мягкую плесень ножом, складывал в ведро и тут же выносил на двор, чтобы не расползлась по воздуху. Ульяна принесла глину, смешала с золой, добавила в раствор щепоть соли, довела до густоты сметаны. Мы прошли побелкой по стенам и по низу полок. Цвет стал простым, серовато-светлым. Погреб сразу стал выглядеть строже, а запах сырости ушёл в сторону.
С трубами тоже было важно. У нас две вентиляционные трубы. Одна под потолком, другая ближе к полу. Я рассказал ещё раз, чтобы все помнили. В морозные сухие дни открываем верхнюю на полчаса утром и столько же под вечер, нижнюю прикрываем. В сырые дни делаем наоборот и короче, чтобы не набрать влажность снаружи. Когда много пара от горячей воды, открываем обе на минут пять, потом закрываем нижнюю.
К полудню стены уже подсохли, но главное ещё оставалось — дым. Аграфена с Ульяной принесли связку еловых лап и немного сухого можжевельника. Заслонили все вещи тряпицами, чтобы копоть не садилась лишняя. Я запалил тихий костерок прямо в глиняном блюде у входа и подал на него сырые щепки — не для пламени, а для дыма. Дым пошёл мягкий, пахнул лесом. Мы с Марфой стояли у трубы и следили, чтобы тянуло ровно, без рывков. Пятнадцать минут, не больше. Потом перекрыли и дали погребу постоять в дыме, как в тёплой шубе. Дым — не волшебство. Но старый лесной дым умеет останавливать злую живность, если не размахивать им, как метёлкой.