— Еще чуть-чуть, мой дорогой? — спрашивает Азирафаэль вместо этого.
Кроули разъяренно шипит на вдохе и отталкивается от колонны, буквально швыряя себя в следующий шаг. Теперь он наваливается на Азирафаэля куда сильнее, чем в самом начале, и рука на плечах дрожит от напряжения.
— Осторожно. Тут…
— Я… з-з-знаю твой… тут ничего…
Вместо ответа Азирафаэль ловит свободную руку Кроули, которой тот пытался размахивать, и осторожно опускает ее на крышу «бентли», прямо над открытой водительской дверцей. Ему кажется, что при этом «бентли» вздрагивает и чуть подается навстречу. Но, наверное, это ему только кажется.
А вот рука на его плечах дергается, словно не зная: отпустить или вцепиться еще крепче, и это уже точно не кажется.
Вторая рука Кроули, та, что на «бентли», сначала замирает, потом быстро и судорожно ощупывает край крыши, угол лобового стекла, опускается к боковому зеркалу. Пальцы на плече наконец разжимаются, и Азирафаэль, сочтя это знаком, подается вперед, не то чтобы помогая Кроули сесть на водительское сиденье, а просто не мешая скользнуть на него (скользнуть. Не упасть. Ясно?). Высвобождает собственную руку, зажатую между спиной Кроули и спинкой сиденья, тянется прикрыть дверцу: общение с гнездом — дело интимное.
Кроули хватает его за руку:
— Ты куда?
Голос у него напряженный.
— Обойду и сяду на пассажирское, — говорит Азирафаэль как о чем-то само собой разумеющемся.
Обходит. Садится. Прикрывает дверцу — теперь уже со своей стороны.
Конечно, общение ангела (пусть даже и падшего) со своим гнездом — личное дело самого ангела и зрителей на такое не зовут, но надо же убедиться, что с Кроули все в порядке? Ведь надо же, правда?
Кроули между тем откинулся на спинку сиденья, привычно бросив правую руку на руль, улыбается, дергано и неуверенно, но улыбается. Пальцы его чуть шевелятся, машинально поглаживая потертую кожу оплетки. Движение выглядит лаской, не предназначенной для посторонних, и Азирафаэль отводит глаза. Он, наверное, вообще предпочел бы уйти, но левой рукой Кроули как-то очень неловко цопнул его за бедро. Это нервировало, руку пришлось перехватить, и теперь они снова держались за руки, сплетая пальцы. Что ж, Азирафаэль бы соврал, если бы стал утверждать, что возражает против этой новой традиции.
И все-таки. Все-таки…
Он чувствовал себя до ужаса неуютно. Впрочем, это и естественно: в чужом-то гнезде… Но как уйти, если совершенно невозможно вынуть свою ладонь из чужих горячих пальцев? Азирафаэль попытался было, но Кроули мгновенно отреагировал: стиснул так, что, будь ангел обычным человеком, наверняка остались бы синяки, а может, что и посерьезнее. Правда, Кроули тут же, словно опомнившись, ослабил хватку, даже не просто ослабил — убрал до нуля, горячая рука сделалась абсолютно безвольной и расслабленной, отпускай, мол, никто не держит… Но именно сейчас и именно поэтому оторвать свои пальцы от кроулевских, горячих и совершенно не сопротивляющихся, напряженно-расслабленных, сделалось абсолютно невозможно.
Азирафаэль не знал почему, просто знал, что нельзя. И все. Впрочем, такого знания ему всегда было вполне достаточно. Он перехватился пальцами поудобнее, чуть сжав их заодно, чтобы уж наверняка, чтобы не разомкнуть даже случайно (и чтобы кое-кто перестал так расслабленно напрягаться).
Ладно. Нельзя так нельзя. Просто посидим.
Если бы Азирафаэль ждал, что, оказавшись в салоне, Кроули тут же заведет мотор, включит музыку или хотя бы заговорит со «своей малышкой», то его постигло бы разочарование. Однако он не ждал ничего, равно допуская любое развитие событий, и потому молчанием и Кроули, и магнитофона разочарован не был. И уж тем более не собирался заговаривать сам или предлагать включить музыку — в чужое гнездо со своими предложениями не лезут, если бы музыка была нужна, «бентли» бы и сама ее уже давно включила. Значит, так лучше…
Только вот Кроули лучше не становилось.
Азирафаэль наблюдал за ним исподтишка, стараясь не разворачиваться (Кроули бы наверняка ощутил прямой взгляд — ну или как минимум почувствовал бы движение сидящего рядом и держащего его за руку ангела). Поначалу Кроули сидел прямо, свободно откинувшись на спинку и задрав подбородок, а рука его свободно и вольно лежала на руле, но постепенно он все больше сутулился, потихоньку сползая по сиденью, все ниже опуская голову и втягивая ее в плечи Рука теперь на руль скорее опиралась, словно без этой подпорки ему тяжело было сидеть. И дрожала. И капли пота на лбу, и дыхание тяжелое, и…