Райли эта идея не понравилась.
— Ты уверен, что это необходимо? — Он покосился на товарищей, по выражению его лица было ясно, что Райли серьезно озабочен сложившейся ситуацией. — Здесь не самое безопасное место, думаю, ты понимаешь.
— Я быстро. Не стану блуждать по лабиринтам памяти слишком долго. Ведь последние часы и минуты его жизни были ужасны, и мне вовсе не хотелось бы вновь вызывать их, разве что в случае крайней необходимости.
Кейд понимал: ему предстоит увидеть страшное, но надеялся, что, поскольку несчастный скончался совсем недавно, в памяти его сохранились наиболее важные события, предшествующие смерти.
Райли нехотя кивнул, выслушав доводы командира, и постарался сделать все, что в его силах, чтобы обеспечить Кейду хоть какую-то безопасность. Все члены команды образовали две концентрические окружности, одна внутри другой, в центре разместился Кейд с телом доктора Бханджи. Ортега отвечал за внешнее кольцо, Райли — за внутреннее. Когда приготовления были закончены, сержант дал знак Кейду начинать.
Кейд опустился на колени, стащил перчатки, в точности так же, как поступил, войдя в холодильник. Правда, там у него ничего не получилось. Впрочем, неудивительно, ведь психические впечатления часто разрушаются по истечении сорока восьми часов, а они не знали, сколько тот человек пролежал замерзшим. Зато Бханджи умер совсем недавно, прямо у них на глазах; его последние мысли и чувства все еще заперты в мертвой оболочке тела, и Кейд был уверен, что сможет их освободить.
Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться и сосредоточиться, протянул руки и наложил обнаженные ладони на лицо доктора Бханджи.
И едва успел сделать это, как перед глазами пронесся целый калейдоскоп образов. Точно Бханджи действительно увидел перед смертью всю свою жизнь. Кейд старался сфокусироваться на том, что его интересует, отделить зерна от плевел, и ему все же удалось различить несколько важных моментов.
Жара.
Песок и скалы. Тихое посвистывание ветра над барханами, эхом отдающееся во рвах, которые они выкопали с утра.
— Кто еще знает? — спросил чей-то голос.
— Никто. Я весь день работал в этом конце рва один. Вы первый, кто увидел это, не считая меня.
Так ответил Бханджи, и в голосе его Кейд уловил вину и печаль, словно бедняга предвидел, чем все это закончится.
Затем воцарилась тьма, и, когда она растаяла, Кейд увидел, что стоит в конференц-зале. А напротив — седовласый мужчина в белом лабораторном халате. Под халатом Кейд заметил синий спортивный костюм. Мужчины жарко спорили о чем-то, и Кейд почувствовал презрение к стоящему перед ним человеку, хоть и не разобрал слов, которые тот произносил, и не понял, из-за чего разгорелся спор.
Второй мужчина с отвращением отшвырнул авторучку и вышел из комнаты. Бханджи, мрачно проводив его взглядом, остался один.
«Вот теперь и начнется настоящая работа», — подумал он, и пульс его участился.
Снова вспышка.
Еще одна сцена возникла перед глазами, и на этот раз Кейд поймал себя на том, что смотрит на бесформенную массу плоти, лишь отдаленно напоминающую человеческую фигуру. Лежало это создание на столе с покрытием из нержавейки, очевидно, где-то в лаборатории. Отдельные части тела казались узнаваемыми, но лишь отдаленно. Эти короткие, перекрученные обрубки — должно быть, руки. Длинное плотное туловище со временем может раздвоиться, появятся ноги. А в центре этой массы выступал и пучился бугорок, должно быть, голова. Еще и с глазом, совершенно человеческим.
Кейд все смотрел. И тут глаз глянул прямо на него.
Теперь он чувствовал, как слезы катятся у него по щекам, а потом вдруг затаил дыхание: в центре груди чудовища возникло зияющее отверстие, должно быть, служившее ртом или пастью. И вдруг оно пронзительно и злобно взвизгнуло и ощерилось прямо на него.
Вспышка.
Сцена изменилась в четвертый и последний раз, и переход был таким резким и пугающе болезненным, что Кейда едва не унесло его непрерывным потоком.
Боль.
Жуткая, безжалостная, всепоглощающая боль пронзила все его существо от ступней до макушки, колени у него слабели, и он сполз на пол по металлической двери. В горле уже першило от бесконечных пронзительных криков, и все это смешивалось с новыми волнами боли, новыми криками, которые эхом разносились по коридору.
И через эту невыносимую боль пробивались вопросы, неумолчно, один вопрос за другим, и произносил их голос, перекрывавший все крики боли. Хотя на самом деле вопросы задавались шепотом, и у него не было на них ответов.