Солнце уже давно даже не пыталось засылать к нам в приоткрытую дверь своих разведчиков - запоздалые лучи иссякли, как стрелы в колчане усталого воина. Кажется, оно вообще решило ретироваться и закатиться подальше – спать. Сколько же времени прошло с тех пор, как мы расселись за этим столом? Час, день, очередная жизнь?..
- К слову сказать, меч-кладенец, как ты, Василий, его назвал, представлял собой удивительнейший прибор местного изготовления, который мог творить настоящие чудеса, - между тем продолжал Оллисс Ушранш. Ему надоело стоять, и он опять пустился в путешествие за нашими спинами. Я же с удовлетворением заметил, что в моём бокале шествует весьма чёткое отражение его высокой худощавой фигуры, и нет никакой надобности крутить головой ему вослед. – Вряд ли, - взмахнул вытягивавшейся бликующей рукой винно-розовый кайшр, - в моём состоянии можно было ему противостоять. Меч рассекал не только живую плоть, но и энергетические потоки. Вам должно быть известно, что жизнь, как понятие пульсирующее, ёмкое и текучее, имеет свои потоки и нити, прервав которые можно пресечь и сам источник. Моя жизнь не была подобна реке - она сосредоточилась во мне, сияя внутри единым стержнем – иглой, и убить меня было очень трудно… и очень просто: стоило только отрубить остриё этой самой иглы.
Сидевшая напротив меня Ваалисса выглядела почти несчастной. Её встревоженное лицо побледнело и исказилось. Она нервно кусала губы и ни на кого не смотрела.
Я, в свою очередь, давно не глядел ни на вышагивавшего кайшра, ни на его такого же беспокойного близнеца, заключенного в хрустальную изогнутую грань. Смятение и тревога хозяйки невероятным образом передались мне: в горле поднялась обжигающая волна, отдававшаяся с каждым ударом сердца всё возраставшей болью, болью, болью… Как жжется, горит огнём тяжёлый камень судьбы, украшавший мою грудь. Я судорожно поправил королевскую печать, нестерпимо горячую, живую… И встретился взглядом с Ваалиссой.
4
Синие глаза Ваалиссы… Глубокие - как озёра, бездонные - как колодцы. Уже через секунду я ничего не смог бы сказать ни об их форме, ни об их цвете - лишь выражение мучительной отрешённости и давно похороненной беды чёрными точками зрачков выстреливало, раскрывалось и наплывало на меня, соединяя нас и вычёркивая всех других. Не помню, чтобы я плакал, но глаза изрядно защипало, и что-то выкатилось, остро царапая щёку, упало, оставляя едкий след… Помнишь, как это было? Знаешь, как это есть теперь? Ничего не кончилось - это продолжает длиться. Любовь и смерть всегда спорят о том, кто сильнее, о том, кто из них останется и победит. Спор этот вечен и, кажется, неразрешим. Слова «не на жизнь, а насмерть» – это только слова, не более чем буквы, написанные кем-то на истрёпанном забытом листке бумаги...
Кто это сказал? Или подумал? Последняя мысль заполошно шарахнулась в сторону, отдаваясь судорогой в занемевшей потной руке, сжимавшей висевшую на груди печать. Ещё секунда – и я сдался на милость происходящему, не совладав со своим рвущимся наружу страхом. Страх был не мой… Конечно же, не мой! Он принадлежал ползавшей по полу женщине, растрёпанной и рыдающей… Пощади, брат! Не убивай его!!! – причитала она, силясь подняться, но безнадёжно путаясь в длинных складках многослойной одежды. Рухнул опрокинутый стол, едва не ударив её по протянутой руке. Уронившие его мужчины дрались яростно, неистово… Нет, нет, неправда, я не плакала, - возразил удивлённый женский голос, - а платье действительно очень мешало, иначе я бы непременно сражалась рядом с мужем, плечом к плечу, а вот так, бултыхаясь, как глупая рыба, я только ему помешала бы.