Она ещё говорила, а мы уже поднимались из-за стола.
- Это совсем рядом. Нагорная улица, деревянная двухэтажка с садом… А пирожные?! Пирожные вы так и не попробовали! - с поздним сожалением бросила она нам вслед.
Колокольчиком звякнула дверь. Белая мышка, качнув на прощанье хвостиком, пожелала нам доброго пути.
5
Это на самом деле оказалось близко. Два раза повернули за угол - и готово! Будто мир вокруг был озабочен только одним - как бы нам поскорее хлопнуть заиндевелой калиткой и вступить на дорожку сада дома номер восемь. Я насторожился: действие ускользало прочь с безупречной гладкостью продуманного до мелочей романа - страничка за страничкой, слишком легко и беспечно, чтобы поверить в это окончательно.
Хрустящая искрящаяся тропинка, дымок из трубы, свет на втором этаже, и мальчик, румяный и беззаботный, топочущий валенками по звонким ступенькам замерзшего крылечка, подзадоривающий лезущего вслед за ним щенка. Нет, не щенка! Маленького двухмесячного волчонка. Волчонок карабкался вверх настырно, сосредоточенно, ни единым звуком не выдавая серьёзности своего непростого положения.
Мальчик не был похож на Фастгул'ха, но я отчего-то совершенно точно знал, что это именно он.
Хлопнула входная дверь, запуская внутрь двух неразлучных друзей.
Мы с котом переглянулись.
- Ну, и что дальше? - спросил я его. - Ты же у нас большой специалист по иллюзиям. А иллюзия-то нешуточная, всамделишная. Попробуй-ка, развей!
- Да уж, - удручённо вздохнул кот. - Хуже всего, что его успели обложить со всех сторон. Видел волчонка? - он прищурил свои голубые глаза. - Это хойш!
- Хойш?..
- Хойш, хойш! Конечно, хойш?! - топнул лапой кот. От досады он даже позабыл, что впервые про этих самых хойшей - или хойшев? - я услышал всего полчаса назад. - Самый что ни на есть натуральный хойш!
- Ну и?..
- А то: они хотят сделать из него моана, вот что! Кстати, самого что ни на есть натурального!!! - кот присел прямо в ближайший сугроб, хлестко сметая хвостом верхушку.
- Успокойся и говори! - раздражённо буркнул я, плюхаясь рядом.
- Говори!.. Говори… - я ещё ни разу не видел катта таким расстроенным. - Никому и никогда не удавалось увести отсюда моана!
- Именно поэтому у нас и получится! Говори, ну же!!! - я начал сердиться, комкая в кармане пальто завалявшуюся бумажку, а в голове назойливо звенела невесть почему выплывающая из музыкального хранилища моей памяти пронзительная ария Эммы Чепплин, когда-то мною очень любимая. - Никто, говоришь, раньше этого не делал? Значит, и от нас тоже не ждут. Может быть, поэтому вокруг так спокойно.
- Моаны - это те, кто полностью перешёл в мир сновидения, - вздохнув, объяснил кот. Мы всё ещё сидели в сугробе. - Тебе когда-нибудь снился сон такой яркий и объёмный, что было невозможно понять - спишь ты или нет. А если бы ты так никогда и не проснулся? Как тогда можно было бы отличить, где иллюзия, а где явь? Что в таком случае реально? В этом мире или в другом?
- То, что происходит с нами сейчас - нереально, - предположил я. Эмма Чепплин взяла самую высокую ноту и, развернувшись, побежала вниз по ступенькам подсознания, растворяясь и унося с собой часть моей боевой решимости.
- Хммяу! - сверкнул глазами кот. - Мы сидим в снегу. Тебе холодно и недушевно. Так что же такое - реальность? Вокруг нас то, что можно увидеть, ощутить, полизать и обнюхать. Это даже может убить! Понимаешь?!. В таком случае, реальностью можно назвать упрощённую комбинацию суммы электрических сигналов, которые интерпретирует наш мозг, - неожиданно подытожил он.
- Ну, прямо «матрица» какая-то! – уважительно вздохнул я, вспоминая монолог главного героя фильма.
- Называй как хочешь, но это, несомненно, мир снов и иллюзий, а настоящий - где-то там… - он мотнул в сторону усатой мордой. - А этот мир способен держать нас под контролем. Этакая специфическая тюрьма для разума, до которой на самом деле нельзя – да, нельзя! - дотронуться рукой. Конечный, замкнутый мир с захлопнутыми дверями и ключами от них у его главных хранителей.