- За болтливого почтового сизаря, - фыркнул я. - Грозился меня куда-то в гости отвести, а теперь едешь на моем плече, и ножки свесил.
- О, па-ачтеннейший дафэн, гроза всех дофрестов! - патетично взвыл Врахх, расправив мохнатые крылышки и воздев кверху ручки. – Помилуй мя и не сердись на своего верного слугу!
- Сейчас как обижусь и не буду кормить обедом ни тебя, ни твою «мя».
- Молчу, молчу, - приуныл он скорее демонстративно, нежели на самом деле. - А может быть, всё-таки, покормишь? Хотя бы своего верного дофреста… Я хороший!
- Посмотрю на твоё поведение, - я не выдержал и улыбнулся. - Не тащить же всю эту съедобную ерунду до конца пути. Нам с Зорром столько не съесть - треснем.
- А норна уже не видать, всего-то минут десять и идём… - задумчиво проговорил Горынович, прерывая нашу дружескую болтовню. - Как быстро…
Под нашими ногами внезапно содрогнулась почва, как будто исполинский зверь тряхнул шкурой, ставя дыбом тропинку и топорща растущую по краям травяную щетину. Ударив по барабанным перепонкам, запоздало накатила звуковая волна - странно шелестящая, с неприятным звуком, никогда прежде мною не слышимым и ни с чем не ассоциируемым. Толкнуло плотным воздухом, но как-то вяло, не на расплющивание: будто удар, нанесённый сверху, основную свою отдачу туда же и отослал. Заверещал свалившийся на землю Враххильдорст. Красивым прыжком ушёл в сторону Зорр. Я же не мог пошевельнуться, глядя на огромный разбухающий нарыв, быстро выраставший примерно в том месте, где мы так мило отдохнули прошедшей ночью. Небо ответно полыхнуло, брызнув фейерверком. Там, где остался норн, сейчас бушевало багровое зарево. Посыпались на голову мелкие камни и обрывки травы. Больше не грохотало, лишь в потемневшем небе медленно расплывалось грязно серое облако. Всё кончилось, завершающе дохнув гарью и запахом палёной шерсти.
Подошёл Зорр, из ближайшей канавы выбрался на исковерканную тропинку Враххильдорст. Мы молча переглянулись и, не сговариваясь, рванули назад. Я даже не заметил, когда дофрест успел снова вскарабкаться мне на плечо. Навстречу плыла душная волна колеблющегося воздуха. Земля, как свежий асфальт, прилипала к подошвам. В голове крутилась только одна мысль – ЗА ЧТО?! Кто посмел?.. Что они такого сделали?.. А может, хотели убить вовсе и не их?..
В очередной раз повернув, мы наткнулись на понуро бредущего Иичену. Перья на хвосте у него обгорели и торчали обугленными остовами. Весь он был чёрный от сажи, которая сыпалась при каждом его шаркающем шаге. Увидев нас, он забулькал, оживился и, тряхнув оставшимся оперением, направился в нашу сторону. Дойдя до меня, он ухватил зубами край моей рубашки и потянул по направлению к пожарищу, издавая при этом настойчивые умоляющие звуки. Но в этом не было необходимости - я и без него уже слышал едва различимый жалобный зов: где-то совсем близко плакал ребёнок. Я рванулся во второй раз, оставив в зубах Иичену лоскут одежды, и выскочил на склон холма, на котором совсем ещё недавно стоял дом.
Это было по-настоящему жутко, куда там неповоротливым детским пугалкам! Чёрная земля, чёрные камни, тёмное пепельное небо, сыплющее сверху чёрными хлопьями нереального снега… И маленькая скорчившаяся фигурка, чёрным жучком ползающая среди остывающего пожарища – ровного траурного круга, как бы очерченного гигантским циркулем. От дома не осталось ничего, будто сверху ударили двадцатиметровым молотом, стерев всё и вся в порошок, в прах, в небыль - в чёрную-пречёрную пыль... Я с трудом узнал Фастгул'ха. Мальчик больше не мог ни плакать, ни разговаривать, лишь постанывал и всё копался, копался обожжёнными руками в странном шуршащем пепле. Я позвал его по имени, но он не расслышал, в своём безумном одиночестве упорно не бросая единственно возможное, хоть теперь и безнадежное занятие. Я позвал снова - безрезультатно. Тогда я подошёл к нему, сел рядом и стал помогать. Только тут он заметил меня и страшно закричал, упав мне в руки хрипящим невесомым тельцем. Я прижал его к себе и понёс куда-то прочь… прочь, прочь, ничего не слыша и не разбирая дороги, пока запах гари и смерти не сменился прохладной тенью камней.
Я что-то говорил ему - не знаю, не помню - на короткие мгновения тоже заражаясь его безумием, утопая и снова выныривая на поверхность, где светило безразличное ко всему солнце, жили травы и птицы, дул ветер и где-то поблизости журчал ручей…