«Рассвет подкрался незаметно, хоть виден был издалека», - крутилось в моей голове.
«Да подкрался он, подкрался! - нетерпеливо перебил Горынович. - Ты что вздумал грустить? Может, тебя снежком подправить? Так это я запросто! Лучше вокруг посмотри!»
Надо же, а рассвет-то действительно наступил незаметно, вдруг разом заливая небо пастельным розово-лилово-сиреневым тоном, лишь с одного края набравшим полную силу, с другого же еще приглушенным, забрызганным едва заметными звездами. Действительно, красотища!
Отряхнувшись и отдышавшись, мы осторожно спускались по наклонной дороге, теперь уже каменной, гулкой и сыпучей. Снег остался где-то позади вместе с беспричинным весельем. Впереди простиралась пока ещё тёмная долина с лиловыми лепестками горных озёр и черными кляксами едва различимых деревьев. При ближайшем рассмотрении деревья оказались карикатурно невысокими - не выше двух-трех метров - пародиями на привычные величественные кедры, однако на них, как и положено, имелись аккуратные шишечки, и корни вылезали из-под земли так же упруго и шершаво, как и у их родственников-великанов. Под первыми отблесками солнца постепенно проступала сказочная страна лилипутов, настолько всё вокруг казалось уменьшенным, милым и домашним, лишь огромные каменные валуны нарушали общую картину, хотя нет - и их при желании можно было бы выдать за игрушечные горы.
Увидев впереди глянцево поблескивающее овальное озерцо, мы невольно ускорили шаг и, под конец, не выдержали и побежали. Выскочили на его пологий аккуратно очерченный берег и остановились в восхищении. Розовой монетой, неподвижным идеальным зеркалом лежало оно перед нами. На другой его стороне в резкой холодной тени высилась отвесная скала, испещренная вертикальными бороздами и складками, как стена готического храма с многочисленными уступами и колоннами. И за этим импровизированным храмом уже явно всходило солнце, загораясь отдельными бликами и искрами то тут, то там, прочерчивая архитектурные грани и импровизируя с мимолетным созданием фигур и профилей. Было ясно, что через несколько минут всё исчезнет, сольется в ослепительном свете: и озеро, и вся горная долина, и наша очарованная, застывшая в немом ожидании компания случайных зрителей. Как мы ни старались, а пропустили, всё-таки, момент, когда небо колыхнулось в утреннем пробуждении, каменная граница вдруг ярко вспыхнула, раскаленно, оплавленно и просела под горячим напором показавшегося светила - огромного пылающего диска, нижним своим краем оперевшегося на башенки здания, созданного нашим воображением.
Встретить рассвет в горах... Когда-то эта фраза вызывала у меня скуку. Солнце - оно везде солнце, думалось мне. Ан, нет. Оказалось, что его величина и интенсивность зависят от многого и, прежде всего, от состояния души и ее умения все еще чему-нибудь удивляться в этом мире. Кажется, чувством прекрасного обладали все присутствовавшие, включая разинувшего зубастую пасть Иичену.
Взошло солнце. Мы выдохнули, иич захлопнул свой внушительный клюв и ошарашенно произнес:
- Иии-чуу!
Мы дружно вздохнули и перевели свой взгляд на смутившегося и попятившегося иича.
- Ура! - закричал Фастгул'х.
- Ага! - обличающе констатировал я. – Значит, умеешь говорить.
Птиц лишь тревожно забулькал и боком, боком стал прятаться за своего хозяина, такого маленького рядом с ним, что скрыться могли, пожалуй, только страусиные ноги.
- Да ладно! - миролюбиво махнул я рукой. - Не хочешь - не говори! Не очень и надо…
- Чуу? - вдруг обиделся Иичену под наш дружный хохот.
- Вот тебе и «чу»! - смеялся Горынович, раскатисто перекрывая икающий смех Враххильдорста. - Что, будет нам теперь с кем побеседовать на философские темы?
Иич дулся, тряс перьями и изучающе переводил взгляд с одного на другого, потом не выдержал и потихоньку начал булькать, присоединяясь к всеобщему веселью. Видимо, в данной ситуации это обозначало смех - смех, подтверждавший его разумность, пусть даже и в зачаточной степени развития. Что ж, получается, что и иичи - думающие существа? Или же этот первый и единственный из них такой талантливый?