И молитвенный лаковый камень.
Хоть из золота крест,
Но простая до кончиков боль…
Это вечность прикушена с кровью,
Ее не отмоешь веками.
Где играется жизнь -
Там смертельно зазубрена роль.
Хон Артур*
1
Я плыл сквозь голубое свечение, прохладно скользившее сквозь меня. Кажется, я и сам стал невесомым и прозрачным, обнажая все свои чувства и переживания, как отдельные органы, спрятанные у меня внутри. Лёгкое замирание в области сердца, тягучий сбивчивый ритм, с ошибками и споткновениями отсчитывавший единицы времени - необходимое их количество, отделявшее меня от верхнего мира. Последняя россыпь секундного многоточия - и кто-то невидимый, но постоянно присутствующий, чётко выговаривая слоги, сообщил мне о том, что подъём благополучно закончен. Я поблагодарил, сознавая, что разговаривал сам с собой, и шагнул с платформы, уже давно замершей у внутреннего края каменного колодца. Стоило мне только вылезти наружу, как голубое свечение тут же угасло, уничтожив и платформу, и пути к отступлению, оставив после себя лишь заброшенную дыру, уходившую вниз, метрах в пяти закиданную камнями. Сия непримечательная действительность канула в абсолютную темноту, заспешившую, ринувшуюся приветственно из углов, как только погас свет. Темнота. Глухота. Неизвестность. Мысль о том, что я опять стою в каком-то подземелье, и до звёздного неба мне как… ну, как до звёздного неба.
2
Сделалось душно и тревожно, но я всё ещё медлил в этой давящей гуще, поглощенный набегающим шумом, шепчущим приливом одиночества, столь знакомым узникам и маленьким детям. Я расчувствовался и с грохотом шагнул в сторону, раскатив невидимые горошины камней и свои тяжёлые неуютные мысли.
Единственная радостная новость, подаренная мне самим же собой, была об отсутствии страха, вызываемого темнотой и неизвестностью. Лишь настороженность, досада и – эх! - несовершенство, в котором я путался сейчас, как в полуспущенных мешающих штанинах. Света бы какого никакого… Хоть какого-нибудь! Что по карманам-то напихано? Я привычно задумался. Под мышкой - Фатш Гунн: хорошо, конечно, но не актуально. Печать - не то. Жалкий запас сигарет - бесполезный, ибо я так и не успел прихватить с собой ни спичек, ни зажигалку. Я усмехнулся: что ж, сжую их, когда придёт время… Клубок - к ноге прижался, даже через ботинок такой мягкий да ласковый. Подожди, «котёнок», сейчас что-нибудь придумаем! Жемчужинка? Подожди, подожди…
Я торопливо зашарил по карману. Вот она, красавица, опять матово поблескивающая, - ну давай же, милая, оправдай мои надежды! - разгорающаяся всё сильнее и сильнее. Да здравствует свет! Да будет он! Великий и вездесущий!
Силы моего импровизированного фонарика конечно же были небезграничны, но и двух метров, проявленных вокруг, было совершенно предостаточно. Достаточно для того, чтобы топнуть да хлопнуть, как учил лешайр, да попросить клубок катиться - путь указывать. Он и покатился…
А я за ним, успевая выхватывать из темноты отдельные выступы и выбоины. Пляшущие, дрожащие тени будили во мне нездоровые или, может быть, наоборот - здоровые фантазии: вот на ближайшей стене пополз и вытянулся невиданный зверь, а за соседним камнем вырос обыкновенный лешайр, растрепанный и неказистый. Ещё шаг - и у лешайра отрасли рога и крошечные куриные крылышки. Шаг - рога выровнялись, закруглились и, плавно изогнувшись, соединились в аккуратный нимб. Шаг… Я развеселился и заводил рукою, пробуя различные вариации освещения и, соответственно, рождаемые им очертания беспокойно трансформировавшихся пятен.