Клубок волновался и начинал нетерпеливо подскакивать вверх, когда я застревал у очередного нестандартного выступа. Впрочем, весьма скоро я заметил некоторые закономерности в этом творческом процессе, и дело у меня пошло не в пример бойчее. Мне стали удаваться не только отдельные фигуры, но и групповые композиции: Сева с Ля, как всегда целующиеся, были немного маловаты ростом, но зато натурально правдоподобны; пара геркаттов, соединенных смело и непристойно, получилась совершенно случайно; далее - дэльфайса на мотоцикле и баба Яга, залезающая в ступу; я с дофрестом на плече и без него, но в обнимку с Горыновичем; Ра-Хор, летящий на жепобе… Вот именно в этот момент кто-то и захихикал за моей спиной: видимо, последняя картинка была действительно очень удачна. Я развернулся на звук. Тень Ра-Хора смазалась, оторвалась и бесшумно грохнулась с импровизированного шестиногого дирижабля.
А на меня из-за дальнего, еле различимого в темноте камня внимательно смотрели два горящих красных глаза. Я повёл рукой в их сторону - мол, кто ещё вздумал мешать моему гениальному творчеству? Огоньки тут же схлопнулись. За камнем зашуршало и стихло. Мой единственный зритель отказался от… хм, бесплатного автографа.
Я вздохнул. Азарт юного художника растаял, как только что созданная мною картина. Безвозвратно и окончательно. И что так веселило меня последние полчаса? Камни и камни.
- Извини, увлёкся, - сказал я клубку, который ответил мне настойчивым зовущим движением. - Конечно же, идём!
Следующие полчаса я бежал - одолел невесть сколько коридоров, поворотов, перекрестков, больших пещер и не очень; встречались спуски и подъёмы, мостики, переходы и природные анфилады. Клубок без устали разматывал метры и метры травяной нити, опять переместившись в режим свободного полета. Я как мог, старался не отставать, вплетая своё изрядно уставшее тело в стремительную канву ритмичной мелодии, выбивая ногами партию ударных инструментов: топ, топ, топ, перескок, через камень на дороге скок, топ, топ, поворот… Прошло пятнадцать минут или полтора часа - не знаю: время так безлико в одинаковых коридорах подземного лабиринта, а мы всё ещё никуда не пришли.
Первый скелет, на который мы наткнулись, сидел в углублении, нескромно выставив отполированные колени прямо поперёк прохода. От неожиданности я сбился с ритма, как сороконожка перепутал ноги и в довершение, решив перепрыгнуть через это странное препятствие, - подумаешь, костей мы что ли не видали?! - споткнулся, не доскочил и приземлился точнёхонько на блестящие голеностопные суставы, разнеся их, как говорится, в пух и прах. Скелет от негодования рухнул, напоследок взмахнув руками и уронив череп, возмущённо клацнувший остатками зубов. Из его глазницы выбежала ошарашенная таракашка, заметалась, видимо, тоже изрядно ударившись головой и ничего не соображая, так и не выбрав направления бегства, закрутилась и зарылась в землю где стояла, истерично подняв в воздух фонтанчик пыли. Воцарилась тишина.
Это было только начало, так как у стены сидело ещё двое таких же чистеньких и гладких, как их бывший сосед. За ними ещё и ещё - ну просто посиделки какие-то, перекур демонстрационных экспонатов!
Клубок нетерпеливо подрагивал в воздухе, явно не разделяя мой интерес к анатомии: он очень хотел дальше и как можно быстрее.
Я оглядел улыбавшиеся ряды одинаковых силуэтов, рассаженных вдоль стен, вздохнул и покорно пошёл за клубком, который как специально вёл меня именно этим путем, кстати, мне абсолютно не нравившимся. Я очень старался и в дальнейшем не побеспокоил практически никого, если, конечно, это выражение применимо к безучастным останкам.
Изменения в них я заметил не сразу. Нет, даже не заметил, а скорее почувствовал, как из едва уловимых неприметных мелочей стала складываться новая, пока ещё неживая мозаика происходящего. То тут, то там светлые в потревоженной тьме костлявые очертания переставали блестеть и отражать скользивший по ним свет, приобретая более густой, вязкий оттенок, из белого постепенно переходивший сначала в бежевый, потом в темно-бежевый, в очень темно-бежевый и, наконец, в коричневый, как будто закопченный. Черепа потеряли гулкую пустотность, звучавшую раньше от одного вскользь брошенного взгляда, заполнились тенями, шепчущими отражениями давно утерянных мыслей. Края глазниц сгладились, облепились прозрачной плёнкой чудом сохранившейся плоти, почти незаметной в блуждавшем свечении моей жемчужины. Вдруг в какой-то момент разом проступило нечто несомненное, очевидное, словно завернулся краешек картины с нарисованным на ней тёмным коридором, со мной и с сохранившимися рассаженными костями, и сверкнула на миг обратная сторона листа - яркие недопрожитые жизни, прерванные и почему-то ещё ждущие своего продолжения.