- Значит, я в детстве наслушался сказочных сплетен и компроматов, - улыбнулся я. - А на самом деле?! Что, и другие наши сказки врут? Зайчик выгнал бедную лису из дома, а не она его? Злобный колобок давил круглым боком несчастных зверюшек? А красавица Василиса убежала от Ивана - может, и не царевича вовсе?! - к доброму и мудрому, одинокому и очень симпатичному мужчине, конечно же ещё и волшебнику?
- Про колобка - не знаю, не встречал, а про кайшра вещаешь так, как будто ты сам там был, собственной персоной.
- Может, и был, этой самой персоной, - глубоко вздохнул я. - Теперь я уже ни в чём не уверен.
Неожиданно заметался во сне Фастгул'х, поскуливая и что-то бормоча. Его тело медленно трансформировалось, обрастая шерстью и сгибаясь.
- Оуу! - высказался волчонок, так и не проснувшись, суча лапками и размахивая хвостом - ему снилась охота.
- Лететь надо! - вдруг констатировал Зорр.
- Да уж, давно пора! - переворачиваясь к огню животом, подтвердил Враххильдорст.
- Так ведь глубокая ночь, - неуверенно сказал я, оглядывая совершенно чёрное небо, на котором случайно затерялась одна единственная звёздочка.
Они дружно рассмеялись, разбудив дремавшего фианьюкка. Айт сел, вопросительно озираясь на нас и так большими, а теперь от любопытства просто-таки огромными глазами. Из-за его хрупкого плеча не менее заинтересованно выглядывал Иичену. Фастгул'х продолжал перебирать лапами, самозабвенно преследуя призрачного кролика.
Костёр медленно догорал, уже не давая тепла. Света хватало ровно настолько, чтобы не спотыкаться при сборах.
2
Наверное, даже если бы нас было в несколько раз больше, всё равно тяжесть седоков была бы неощутима для летящего Змея. В этот раз я занимал почётное место на его гребне - так сказать, сидя верхом, - и крепко прижимал к груди завёрнутого в одежду Враххильдорста. Передо мной, еле заметные на светлеющем небе, замерли привязанные фигурки Фастгул'ха и Айта. Мы заставили их натянуть на себя всё, что нашлось тёплого в походных мешках, и теперь они напоминали два овальных кокона или две слоистые почки, распускавшиеся почему-то на холке у трёхголового ящера. Грустный Иичену терпеливо висел где-то недосягаемо внизу, зажатый в огромной лапе.
Змей Горынович летел неспешно, чутко, выверяя каждое своё движение, каждый взмах крыльев. Он не стал подниматься высоко над землёй: под ночными облаками дул сильный ветер, способный не только заморозить неподвижных путников, но и сорвать их со спины хийса. Этого-то он и боялся больше всего, нервничал, каждую секунду готовый ринуться вниз за обронённым седоком.
Постепенно волнения улеглись. Полёт выровнялся и приобрёл монотонность плывущей лодки. Кожаные полотнища похлопывали и трепетали во встречном потоке бледнеющей темноты. Где-то далеко впереди обещало взойти солнце. Там, как от небрежной кисти художника, проступил лиловый мазок, коротким росчерком наметивший линию горизонта. Именно в эту небольшую щёлку мы и устремились - между тяжёлой, давящей густотой внизу и безграничной, обманчиво податливой чернотой наверху.
И вот лиловая полоска дрогнула и потеряла чёткие границы, как будто на небесный рисунок плеснули немного воды. Краски растеклись и испачкали нижнюю кромку облаков, далёкий горный хребет и одиноко выступавшую вершину, отличавшуюся от остальных размерами и необычной формой - слишком стремительной, слишком вертикальной, огранёной с настораживающей закономерностью и продуманностью.
Взвизгнул Фастгул'х и завопил что-то неразличимое, радостное, унесённое встречным ветром. Но в подсказках и так не было необходимости: из-за края земли медленно, величаво до небрежности, немного театрально (как будто на сцену выходил гениальный, к тому же знающий о том, что он гениален, актёр с мировым именем) показалось солнце. Осевшие в поклоне горы потеряли загадочный покров таинственности и угрожающей силы, явив всем желающим своё истинное, мятое после ночи лицо.