— Это ты волнуешься, а не они, — снисходительно возразила баба Яга. — Если Альбине приспичит домой, то ведь можно и по сто пятнадцатой дороге в город вернуться. Родители её разлюбезные будут думать, что она отсутствовала… — бабуля задумалась на минуту, что-то высчитывая в уме и, цыкнув зубом, добавила: — Ровно семь часов. Это, заметь, притом, что совершенно неважно, сколько времени пройдёт у нас. Так-то, Васенька. Вон, посмотри на девицу-красавицу. Я ей сегодня как это объяснила, так она до сих пор птичкой летает, только что не поёт.
— И запою! — откликнулась Альбина, ставя на стол блюдо со свежей клубникой. — Сами бы попробовали жить, когда постоянно рядом строй родственников, поклонников да телохранителей всяких. И потом, это не я, а папа с мамой решили, что мне надо быть фотомоделью и удачно выйти замуж, а я замуж вообще не хотела — с детства мечтала стать орнитологом. Я птиц люблю.
— Они ж какают, клюются и во время линьки перьями сорят. Еще аллергия случится, — хохотнул Зорр.
— Вот-вот, — она заулыбалась в ответ. — Родители именно так и говорили, даже интонации у вас совпадают. Представляете, что я им тогда ответила?
— Ну?
— Я их спросила, как же они со мной-то тогда живут? Ведь я тоже какаю. А ещё… Впрочем, ладно. Они не понимали, что я мечтала летать, как птицы! И, кстати, не понимают этого до сих пор.
— Можно себе представить их лица, когда Петюня уселся на гусей — тоже ведь птицы — и улетел в неизвестные края, — поддержал её я.
— Да уж, гуси-лебеди добили их окончательно. Папа за ружьём побежал, кричал, что давно не ел гусятины.
— Не попал? — деловито осведомился Горынович.
— Не попал, — хихикнула девушка.
— А попал бы, я сама бы из него суп сварила, — проворчала Ядвига Балтазаровна.
— Да нет, бабушка шутит, — отмахнулась Альбина. — Она сама мне рассказывала, что не ест людей, да и гуси у неё зачарованные: их пуля не берёт, и поймать очень трудно.
— Нет, не тлудно! — звонко сообщил всем Петюня, успевший незаметно подкрасться к нашей тёплой утренней компании. — Оп! Ля-ля! Во так нада лавить!
Он засмеялся и отважно прыгнул сзади на сидящую бабу Ягу:
— Питя — тигл! Л-ллл!
Рычание у него вышло неубедительным, но бабушка притворно закрыла лицо руками, якобы безуспешно пытаясь спрятаться от грозного «тигра».
— Петюнечка, я ж не гусь.
Вдоволь навеселившись, мы уселись завтракать.
Стол ломился от изысканных яств: от свежей клубники до курицы «гриль» в сочетании с красным марочным вином.
— Мы завтракаем, обедаем или ужинаем? — поинтересовался я.
— И то, и другое, и третье, — пробурчал с набитым ртом Зорр. — Ты лучше не спрашивай, знай себе, уплетай за обе щеки. Кто его ведает, когда ещё так повезёт?
— Резонно, — легко согласился я, придвинув поближе сразу три тарелки.
— Я уже проспал главное или не очень? — из-за гороховой занавески на печи на нас уставился взъерошенный и недовольный дофрест.
— О-оо! Враххильдорст пожаловал! — сказали мы чуть ли не хором. — Милости просим к нашему столу.
И рассмеялись. Громче всех веселился Петюня, восторженно прыгая под печкой и выкрикивая что-то вроде: «Ула! Длакон пласнулся!»
— Я что-то пропустил? — озадаченно проговорил Врахх, с сомнением оглядывая нашу дружную компанию. Чуть дольше задержался взглядом на мне, хмыкнул, будто что-то отметив. — Ну-ну, просто репетиция всеобщего помешательства!
Это вызвало новый приступ веселья. Дофрест покачал головой — безнадежно! — и без приготовлений спрыгнул вниз, вовремя успев уклониться от подставленных Петюниных ручек.
— Ну что, братцы-клоуны, развлекаемся? — пожурил он нас, обращаясь явно ко мне и Зорру. Умственные способности женской половины не вызывали у него никаких сомнений. — Есть ещё порох в пороховницах, ягоды в ягодицах, а шары в шароварах?
— Да вот, Василий грустит, — выдал меня Горынович. — С утра сам не свой.
— Что так? Сон что ли не пошёл на пользу? — сочувственно поинтересовался Враххильдорст. — Надо было просто спать, а не участвовать. Из иных снов и вовсе дороги назад нет.
— Сам-то всю ночь на печи сопел — что снилось-то? Рассказывай! — коротко потребовал Зорр. — С самого начала и подробно.
— Ага. С пикантными нюансами, — сладко зевнул дофрест. — Счас. Не дождётесь. Мои сны детям до ста пятидесяти смотреть воспрещается. Вам сколько лет, молодые люди?
— Уж больше ста пятидесяти!