— Вот теперь ты настоящий король вар-рахалов, — прошептала она.
— И что, этих дорог, а с ними и миров, действительно бесчисленное множество? — спросил я, оглянувшись назад.
— Разумеется, а как же ещё? — невозмутимо ответил Зорр. — Или тебе пришло в голову пересчитать и пронумеровать соседние миры как и дороги, ведущие к ним? В данном случае математика бессильна. Тут только Ядвига Балтазаровна может разобраться. Вокруг всё меняется, и невозможно попасть в одно и то же место одной и той же дорогой. Кстати, пока лучше не смотреть назад: мы ушли ещё недостаточно далеко, а избушка слишком сильна — если слово «сильная», конечно, может хоть что-то тебе сказать применительно к лужайкам и домикам — и она неохотно отпускает от себя путешественников. Тем более таких симпатичных, как мы.
На последней фразе Горынович рассмеялся и подмигнул дофресту:
— Что, мудлый длакон, как зизнь? — спросил он, так удачно изобразив Петюню, что Враххильдорст вздрогнул, чуть не свалившись с моего плеча.
— Тьфу ты! Нашёл, над чем смеяться. Лучше под ноги смотри, тропинки-то давно уж не видать, — буркнул «длакон», возмущённо потыкав вниз пальцем.
Тропинка действительно пропала, впрочем, исчезла она давно, ещё два часа назад, когда мы, наконец, распрощавшись с провожающими, переобнимавшись и перецеловавшись со всеми по сто раз, двинулись куда-то вбок от избушки, активно углубляясь в густые заросли черёмухи. Кусты тоже уже давно закончились, сменившись березовой рощей, в свою очередь плавно перешедшей сначала в смешанный, а потом в сосновый лес. Для меня так и осталось загадкой, каким образом Зорр выбирал направление движения, но до сего момента мы двигались весьма бодро и целенаправленно, прямо «вперёд!».
— Ты прав, пора остановиться, — невпопад ответил Горынович, высматривая что-то за деревьями. — Сейчас пройдём первую границу, и можно будет так не спешить.
— Границу? — переспросил я, недоуменно оглядываясь на совершенно одинаковый лес вокруг нас. — А…
И тут впереди мелькнул просвет, постепенно разрастаясь в горизонтальную полосу обозначившегося горизонта. Немного активного марширования, и мы вышли на открытое пространство — прямо перед нами расстилалось огромное поле, которое иначе и не назовёшь, как «русское». И, что более примечательно, в десяти метрах от нас лежала внушительная серая глыба, этакий могучий и несокрушимый монолит, неаккуратно исписанный нитрокраской. «Направо пойдешь, — гласила надпись, — коня потеряешь…»
— Коня у нас нет, придётся отдать «длакона», — притворно сокрушаясь, констатировал Зорр. — Что поделать…
Дофрест молча надулся, демонстративно отвернувшись в другую сторону, мол, на глупости не обижаюсь.
— Таких как он — «коней» — десяток надо, — ответил я за него, ласково почесав ему пушистый бок. — К тому же, помнится, он ведь меня куда-то ведёт. Не забыл ещё, а, Враххильдорст?
— Веду, веду, — оживился тот.
— Так что придётся тебе, Змей Горынович, срочно превращаться, ну… в кого там полагается? По объему, небось, на целый табун потянешь! — я кровожадно оглядел намечающуюся жертву.
— На два, — ехидно поправил меня Зорр. — Мог бы и на три, так кормить перед уходом надо было лучше. Подумать только — я не стал есть жареного индюка перед дорогой, потому что эта неугомонная Ядвига Балтазаровна навязчиво твердила, что нужно срочно тащить тебя за тридевять земель, можно сказать, схвативши ноги в руки. Вот я и ломанулся…
— Ноги-руки не переломал? — поинтересовался я.
— Не надейся! — расправил он широченные плечи.
Вот так, в шутливой перебранке мы и подошли к вросшему в землю валуну. Остановились, восхищённо изучая письменное творчество, сплошь покрывавшее его неровные, испещренные какими-то бороздками бока. Пожеланий по поводу направлений движения, написанных краской поверх желобков, было множество, начиная от классических «налево пойдёшь — богатым будешь» и заканчивая нецензурно ядрёными, но весьма конкретными отправлениями к отдельно взятым личностям с их отдельно взятыми органами. Кто-то, по-видимому, так и не решивший, куда ему двигаться дальше, просто и незатейливо оставил свой скромный автограф, сообщающий, что он якобы «Ваня» и он «здесь был». Рядом белели старые, потемневшие от времени кости, может быть этого самого Вани, так и проведшего остаток своей жизни в мучительных сомнениях и раздумьях о дорогах в целом и о своём пути в частности.