Дофрест лишь осуждающе выдохнул, явно не поддерживая наше веселье.
Мы бы, наверное, ещё долго отводили душу в дружеских препирательствах и насмешках, оттягивая начало непонятного знакомства, но тут из тумана к нашим ногам серым пушистым клубком выкатился маленький волчонок — или вулфёнок? — и уселся прямо перед нами, широко расставив несоразмерно большие лапы. Высунул розовый язычок и навострил ушки, как говорится, на макушке, рассматривая нас с детской непосредственностью и озорным интересом. За ним выскочили остальные: разных возрастов, оттенков и размеров, объединяясь лишь желтыми человеческими глазами на звериных мордах. Заскакали, нетерпеливо повизгивая и рассаживаясь вокруг, иногда осторожно подбираясь поближе, шумно втягивая носом воздух и оглядывая нас со всех сторон. За ними степенно вышли взрослые вулфы, одним своим появлением моментально наведя порядок среди неугомонной молодежи. Появился последний, почти совсем седой зверь, вместе с которым, держась за его серебристый загривок, вышел маленький мальчик лет семи-восьми, худенький, слегка сутулый, робко опустивший глаза.
— И здесь Маугли?! — вырвалось у меня.
— Кто такой этот Маугли? И почему он здесь? — озабоченно проговорил Мавул'х, неслышно возникая за нашими спинами и внимательно оглядываясь вокруг.
Я лишь молча указал рукой на ребёнка.
— А-аа, это мой старший — Фастгул'х! Учится основам переходного рахх-шата, — оборотень улыбнулся и с нескрываемой гордостью посмотрел на сына. — Пока что ему лучше всего удаётся человеческий облик, но пройдёт одна-две недели, и он будет осуществлять трансформацию за какую-нибудь пару оборотов — это быстрее, чем почесать за ухом…
— Даже если чесать приходиться задней ногой, — соглашаясь, кивнул я.
— Рукой удобнее, — вдруг тихо возразил мальчик, поднимая на меня такие же, как и у остальных, жёлтые глаза.
— Ар, сынок, удобнее тем, чем в данный момент являются твои конечности, — покачал головой Мавул'х. — Я не раз объяснял тебе, что надо пользоваться той формой тела, в которой ты пребываешь в данную минуту.
— Но, вайвх, мне… — неуверенно начал малыш.
— И не спорь. Твоё упрямство когда-нибудь может стоить тебе жизни. Запомни, Фастх, очень часто на переходный рахх-шат нет ни времени, ни сил. Если же ты ещё и начнёшь раздумывать как удобнее да как выгоднее, считай, что всё пропало. Пока отрастёт хвост, голова успеет слететь с плеч, — ворчливо поучал вулф своё непослушное детище, явно не в первый раз возвращаясь к наболевшей теме.
Фастгул'х тяжело вздохнул и, видимо, не желая продолжать неприятный разговор, шагнул в сторону. Резко, неуклюже закрутился, вращаясь по часовой стрелке вокруг своей оси, ускоряясь и смазываясь в очертаниях. Несколько мгновений — и вот уже по траве игриво закружился маленький волчонок, пытающийся достать свой непослушный серый хвостик.
Мавул'х лишь удручённо покачал белой головой:
— Эх, серая молодость…
Норн, в котором жила семья Мавул'ха, представлял собой дом с добротным крыльцом и остроконечной крышей из длинной пепельной травы, сплетённой на манер циновки.
Как только мы вышли к нему, туман за нашими спинами заколыхался и, подхваченный внезапными порывами налетевшего невесть откуда ветра, разметался в разные стороны рваными прохладными клочками. Вяло клубящаяся масса осела на траву россыпью бесчисленных капель. Выглянуло солнце.
Мы стояли на вершине холма, одним своим склоном плавно уходившего куда-то вниз, к маленьким игрушечным деревьям и тоненькой полосе сверкающей реки. Вокруг простиралось лишь небо, без единого облака или летящей птицы, представляя собой огромный бездонный купол чистого, почти звенящего голубого цвета. Величественный в своей монументальной непостижимости, он опирался несуществующими краями на горизонт, очерчивая неразрывным кольцом всю видимую часть ландшафта. За домом начиналась узкая тропинка, петлявшая среди лабиринта валунов, вросших в землю почти вертикально наподобие огромных окаменевших кактусов. А за каменным лесом проступал еле заметный горный силуэт, такой недостижимый и призрачный, что взгляд улавливал его лишь по сверкающим бликам, горящим на снежных вершинах.
На крыльцо неторопливо вышла высокая гордая женщина, остановилась и поглядела на нас из-под руки, заслоняясь от солнца, бьющего ей прямо в лицо. Её длинное платье было того непередаваемого серебристого оттенка, когда серый цвет перестает быть просто серым, приобретая множество градаций голубого и сиреневого. В сочетании с ним толстая светлая коса, уложенная вокруг головы, напоминала скорее серебряную корону, нежели обычную женскую прическу. На груди, на тёмном шнурке, покоилось единственное украшение — большой изогнутый коготь, пожелтевший от времени и весь сплошь покрытый резными символами.