Новый глянцевый лист с шумом вырвался на волю и развернулся подобно зелёному победному флагу.
Пригласительные билеты на свадьбу были глубокого чёрного цвета с золотой витиеватой каймой по краю и двумя колечками посредине, накрепко соединёнными в бесконечность. Я отправил почти все. Осталось несколько, среди которых я вытянул один, предназначенный моей матери, решил не посылать, а отвезти и отдать прямо в руки: мы давно не виделись, и глупо было не использовать такой удачный момент и всепрощающий предлог. Не будет же она вздыхать и корить меня в столь знаменательный день. Сама же каждый раз не унималась — когда женюсь да когда внучатами порадую?
Старый трамвай полз по расхлябанным рельсам, грохоча на перекрёстках. Дорога на край города была неблизкой. Я наслаждался самим процессом ничегонеделания, глядя на проплывавшие мимо родные, но забытые улицы, низкие пяти- или трёхэтажные дома с осыпающейся штукатуркой на линялых фасадах, обломанные тополя, стёртую брусчатку пешеходных дорожек и новое, неуместное здесь кафе — слишком красочное, со слишком кричащей вывеской. Дворовые собаки казались ниже ростом и добродушнее, чем в центре. На остановке я заметил свою бывшую классную учительницу, постаревшую, в домашних шлёпанцах на подагрических ногах. В трамвай она не села, но, увидев моё лицо сквозь стекло, заулыбалась, и у меня впервые за последнюю неделю потеплело на душе.
К матери я вошёл, насвистывая и неся перед собой только что купленный торт. Начался переполох: захлопали соседские двери, и за пять минут я успел повидаться практически со всем населением нашего двора, лишь окно Динни осталось занавешенным. «Она скоро придёт», — торопливо сообщила мне мать, но, увидев моё изменившееся лицо, тихо добавила: «А ты разве не к ней приехал?» Я сердито оттолкнул блюдечко с тортом и процедил сквозь зубы: «Вот ведь… просроченный подсунули!» Потом вздохнул и, глядя в её озадаченное лицо, выложил пригласительный билет. «Красивый, — только и вздохнула она, но в руки брать не стала. — Ты как хочешь, Василёчек, но… Не пара она тебе, Люсинда эта, ох, не пара!» Я вскочил, опрокинув табурет, и сердито зашагал по комнате. Мать семенила следом и тараторила, будто у нас кончалось время на армейском свидании: «Васенька, не торопись, я ещё не завтра помру, будет у меня минута на внуков полюбоваться. А всё одно эта Люсин… да просто Люська!!! — Люська твоя никого тебе рожать и не думает, вот чует моё сердце!.. Беда… Ой, чует…». Она не выдержала и вдруг тоненько заголосила: «Мечтала, Диночку будем сватать… Она о тебе вот давеча опять спрашивала-а-а…» Я так резко остановился, что мать налетела на меня со всего маху, мягко толкнув бюстом, ойкнула, испугалась, увидев мои глаза, и осела прямо на пол, зажав рот ладонью. Я вышел, в сердцах так сильно хлопнув дверью, что ручка осталась в моей ладони. Я швырнул её прочь, чуть не выбив лестничное окно, и без того треснутое. Решительно пересёк пыльный двор. Ну, погодите у меня! Диночка, говорите?! Ладно!.. Сейчас я ей всё скажу!!!
Прохладная парадная приняла меня, как тысячи тысяч раз когда-то давным-давно. Я помнил здесь каждую ступеньку, каждую выбоину и царапину. Помнил и теперь ненавидел. Не было больше сил терпеть эту муку, враз проявившиеся ночные кошмары и былые детские обиды, несбывшиеся надежды и невысказанные даже самому себе потаённые желания — предала, ты меня, конечно же, предала! — всё, всё, всё, что так тяготило и разрывало мою душу.
А кругом дышал летний вечер — душный, пропитанный травами, цветами и жарившейся где-то неподалёку картошкой. После раскалённого суетного дня всё вокруг, наконец, расслабилось, замерло, оседая пылью, кружась и осыпаясь невесомым дождём одуванчиков. Из открытых окон неслась тихая мелодия — дом дружно смотрел сериал, пытаясь хоть на время отвлечься от сериала своей собственной жизни — милого безразличия однообразной повседневности.
Не помню, как оказался перед знакомой дверью. Злой, измученный, спина взмокла от пота — казалось, что это не я молотил кулаками, а ярость моя бушевала, пытаясь найти выход безумию, которым я был тогда болен.
Дверь распахнулась. Неожиданно. Долгожданно.
Я провалился внутрь — в благословенную прохладу.
И упал прямо к ногам Динни.
Упал, больно ударившись носом, запачкал пол кровью и от этого ещё более разозлился. Какого чёрта?!
И тут меня понесло. Кажется, я не хотел говорить и половины того, что сказал. Я вообще совсем не то хотел. А что?! Не знаю что! Может быть, душа моя вопила, молила о чудесном исцелении.