— Нет-нет! — одновременно с ним возразил дофрест.
Иичену лишь подозрительно покосился на нас, но высказываться не стал. Его мнение и так было предельно ясно.
— Понятно. Все против, — прокомментировал я. — А больше-то советоваться не с кем.
— А почему меня никто не спрашивает? И что у вас такое происходит, разрешите поинтересоваться? — вдруг произнёс кто-то над нами.
Существо, спрыгнувшее сверху и перегородившее нам тропинку, напоминало виденного мною ранее геркатта, только ослепительно белого, перетекающе искрящегося, прямо-таки слепленного из чистого горного снега. Его голубые глаза подстать безоблачному небу над нашей головой смотрели так же холодно и безмятежно. Лишь через зрачок проглядывало сдержанное любопытство.
Охрипшим петухом прокричал попятившийся Иичену, забывший булькать и щёлкать пастью. Упёрся в меня, заскрёб по скользкой тропинке всеми четырьмя разъезжающимися ногами и замер, впав в шоковое, почти смертельное оцепенение. Спасибо, что хоть в пропасть со страху не прыгнул.
Я снял мальчика с его спины и отступил со своей драгоценной ношей к стене, прижавшись к ней спиною. Горынович, как сапёр, разминирующий старую бомбу, предельно осторожно приблизился к иичу и надел тому на шею шнурок с резным когтем, принадлежавшим раньше Ялле. Коготь на секунду вспыхнул — Иичену тут же обмяк и осел прямо на тропинку, безучастно глядя вокруг пустым взглядом. Вот это да! А коготь-то, оказывается, волшебный. Хотя, кто бы сомневался?!.
— Ты всегда был любителем дешёвых спецэффектов, — проворчал Зорр. — Здравствуй, катт Заамн Яам. Мог бы и раньше спуститься: видишь же, что у нас небольшие сложности.
— Ты всегда был склонен преувеличивать, Зорр Горынович, — небрежно отмахнулся катт. — Сложности? Хм-йямм. Этот перетрусивший жирный иич? Или спящий заморыш-щенок?
— У вас какой-то уж больно гастрономический подход к делу, — не выдержал я, попадая под прицел голубых глаз.
— Хмм-яу. А мы знакомы? Что-то я тебя не припомню, молодой че-ло-век. Зорр, это кто? Никогда бы не подумал, что ты будешь связываться с нелюбимыми тобой иванами…
— Меня зовут не Иван, а Василий! Дафэн Василий, — сообщил я, опережая с ответом Горыновича. — А мальчик и Иичену — наши друзья! Тебя же я точно не знаю.
Я невольно перешёл на фамильярности, вдруг рассердившись на этого самоуверенного холёного кота, свалившегося нам на головы неизвестно откуда. Мало ли, что это его территория — с путниками так не разговаривают!
— Да-фэн… Вас-си-лий?! — почти улыбнулся он, топорща усы в мою сторону.
— А ты зря смеешься, — спокойно прервал его Зорр. — Не время, да и не место.
— Мы, снежные катты, сами решаем, когда и где нам время и место! А ты хоть и хийс, но горы не в твоей власти! — зашипел катт. Горынович сердито прищурился, чуть приподняв бровь на слове «хийс».
— Твоя правда, Заамн. Горы не принадлежат никому, и вы здесь такие же жильцы, как и бараны, скачущие по кручам! — он явно насмехался над оборотнем. Катт возмущённо зафыркал, сверкая на солнце вздыбленной шкурой.
— Заамн Яам, тебя ждут дома, — раздался вдруг рядом тихий, но необыкновенно сильный голос, повергший нашего собеседника во внезапное состояние скуки. — Прошу меня простить, мой нерадивый сын не соизволил поставить нас в известность, что по тропе идут столь значительные путники.
Прямо из снежного склона нам навстречу шагнул крепкий жилистый мужчина, закутаный в белоснежную пушистую накидку, скрывавшую его до края высоких, чуть выше колен, таких же белых сапог, сшитых из мягкой замши. Непокрытая голова была украшена тонким серебристым обручем. В отличие от вулфов незнакомец носил опять же белую короткую бороду, занимавшую почти пол-лица — она доходила до высоких скул и заострённых ушей.
— Рад встрече, каттиус Иллас Клааэн, — с видимым облегчением вздохнул Горынович. — Я надеялся увидеть вас чуть раньше, но лучше поздно, чем очень поздно!
— Мы не ждали гостей, — снова возразил тот, бесшумно приближаясь к нашей компании. Он всё более внимательно приглядывался к спавшему на моих руках вулфу. — Да-а. Теперь понятно, почему вы шли, а не летели…
— А мы могли лететь? — спросил я.
Каттиус, как назвал его Зорр, поднял на меня такие же, как у сына пронзительно-голубые глаза, улыбнулся и сказал:
— Имея три пары крыльев и семь голов на плечах, шестнадцать ног, четыре хвоста, четыре руки и четыре мужских достоинства… можно очень и очень многое.
— А я разве не мужчина? — встрепенулся Враххильдорст.