— Первый-первый, я седьмой, как слышите, приём-мм… — пролепетал я, окончательно сдаваясь на милость переливчатого мельтешения.
Заснеженный город был пустынным, по-зимнему спящим и безучастным. Шёл снег, вываливаясь из низких туч не порхающими ажурными снежинками, а уже готовыми слепленными комочками. Наверное, улица давно была бы погребена, завалена до крыш, если бы снежный обвал тут же не превращался в мокрую кашу, тающую и утекающую грязной водой в щели люков. Быстро темнело, и лишь свет тусклого фонаря — одинокого свидетеля на безлюдном перекрестке — выхватывал из перспективы смазаные линии… Никого. Нет, впрочем, кого-то, всё-таки, угораздило влипнуть в подёрнутую тающим снегом скамейку, невесть зачем пристроившуюся у помойки. Какой-то сумасшедший прохожий задремал прямо на улице, видимо совсем недавно, так как его пальто ещё не успело превратиться в импровизированную подставку для сугробов. Когда-то давно и у меня было подобное пальто, которым я страшно гордился. Как у этого… Эй, очнитесь! Мужчина, вам плохо? Я потряс его за плечо. Снег повалил сильнее, некстати попадая за шиворот и будя меня окончательно. Почему будя? Разве я спал? И не трясите меня… Да вы что, право слово, совсем с ума спятили?! Чего пристали-то?.. Я с трудом разлепил глаза и брезгливо огляделся. Не люблю мокрого снега.
Вокруг никого не было. Лишь неподалёку в пахучей сырости мусорного бака лениво копался здоровенный белый кот явно домашнего образца. Неторопливо выудив из помойки скомканый разбухший кусок бумаги, он ловко развернул его, извлёк оттуда потемневшую шкурку от копчёной колбасы и принялся жевать — скорее из принципа, нежели чем из-за настоящего голода. При этом кошак пристально наблюдал за мной пронзительно голубыми, прямо-таки рекламными глазищами.
— Жри себе, чего пялишься! — хрипло сказал я, успев вздрогнуть от резкого несоответствия собственного просевшего голоса и опадающей снежной тишины, которая жадно впитала в себя произнесённую фразу, всю до последней буквы и живой вибрации звука.
— А ты сам не жрёшь, так и другим не мешай, — проворчал в ответ кот.
Я вздрогнул вторично. Так, приехали… Это я в институте, что ли успел упиться? До самых чёртиков, то есть, котиков? Надо же, не помню даже, по какому поводу и пили. Говорящие коты — это слишком! И вообще, где я?.. Голова трещала нещадно. Пить что ли бросить? Хотя бы ради жизненного разнообразия!
Кот дожевал, лаконично икнул, прикрывшись лапой, и, запрыгнув ко мне на скамейку, устроился рядом.
Мы помолчали. Очень хотелось с кем-нибудь поговорить.
Куда бы пойти погреться? Увы, податься было некуда и не к кому. К матери? Ни за что! — вопрос принципиальный. В общагу — поздновато, разве только что по стенке лезть, перепрыгивая с балкона на балкон. По друзьям? За последние две недели я перебывал почти у всех своих знакомых. По новому кругу, может, начать? Кто там был первым-то? Надо вспомнить…
Фонарь над нашими головами замигал и, окрасившись напоследок в красное, погас окончательно.
— Жуть-то какая, — произнёс я, удручённо всматриваясь в снежную завесу.
— Ну уж, скажешь тоже, — миролюбиво возразило белеющее в темноте кошачье привидение, до сих пор сидевшее рядом. Я закрутил головой в поисках говорившего. В то, что это вещает всё-таки кот, верить почему-то не хотелось. Голос не умолкал: — Ох, какой ты право впечатлительный. Только не падай в обморок, юноша! И тем более не вздумай просыпаться. Ясно?
— А я сплю?.. О, боже, я же ведь сплю! — я ошарашенно уставился на кота. Говорил-то, кстати, действительно он. Кот, кот, белый кот… Почему-то именно сочетание белого цвета и голубоглазой кошачьей морды затрагивало во мне что-то глубинно-подсознательное. Что?! Кот, снег, мельтешение падающих то ли снежинок, то ли сверкающих огоньков — это уже где-то было. Где и когда? Как мучительно складывалась мозаика бытия: выпуклость во впуклость, выступ в выемку, снежок, брошеный в открытую форточку… Я Василий, я сплю… Нет, не то! Кот, белый кот, говорящий кот. Дружище-кот, от присутствия которого делается чуточку спокойнее. Ну да, он же обещал быть со мною рядом… Когда это, интересно, он мог мне что-либо обещать? Стоп. Вспомнил. Не кот, а… катт! Ну, конечно же, катт!!! Хорошо, уже гораздо лучше, я сплю и вижу сон про себя и катта. Отлично! Один ноль в нашу пользу. Осознание происходящего немедленно и результативно вернуло мне меня самого, любимого и единственного… Мало. Этого мало. Дальше… Руки. Кажется, что-то говорилось о руках. Надо сфокусироваться на своих руках. Где они там, мои незабвенные? Это оказалось очень трудно — даже пальцы на них не слушались, живя своей отдельной, независимой жизнью. Спали они тоже, что ли? Эй, засони, подъём! Ещё труднее было сосредоточиться. Как во всяком сне, не хватало сил для того, чтобы долго думать о чём-то одном, следуя единственному намерению, а не многим. Мои мысли были мимолетны и несущественны, как сухие листья, ещё державшиеся за ветку, но готовые вот-вот унестись ветром. Ветер, призрачный белый ветер… Почему белый? Мне кто-то уже говорил нечто подобное. Где же я это слышал? Мне удалось-таки оторвать от мокрых коленей непомерно громоздкие руки и поднести к лицу — наклонить голову я был не в состоянии. Немного полюбовался на растопыренные пальцы, даже пошевелил ими для пущей наглядности — отлично! С каждым движением, сознательно контролируемым, я всё более был жив — жив и уверен в себе.