Я выплеснул на Динни свои страхи, боль, гнев, обиды и сплетни, нашёптанные нам в спину ещё в школе — всю ту ложь и фальшь, в которой я существовал, попавшийся и запутавшийся. Я орал, требовал какой-то отнятой у меня свободы, что-то доказывал, а потом не выдержал и разревелся — как последний идиот, как маленький потерянный мальчишка. Впервые за эти годы. Слёз почти не было — сухие раздирающие спазмы, скручивавшие горло и выдавливавшие из глаз одинокие капли. Как же я себя ненавидел! А заодно и её.
Динни стояла, смотрела на меня и молчала. Господи, опять молчала! Скажи же хоть что-нибудь!!! Почему ты молчишь?!.. Хрупкая, беззащитная, она едва доходила до моего плеча — когда я успел так вырасти? На фоне стены с цветочным узором она казалась феей, нереально прекрасной, нарисованной Боттичелли. Только глаза — огромные, влажные, понимающие и всё равно безмерно удивлённые — жили и любили меня, дурака, по-прежнему. Лишь в зрачках росла и множилась печаль.
«Ну, что ты смотришь на меня?! Чтоооо?!.. Уставилась… Не нравлюсь??? Приручила меня, как зверя!.. — я не мог остановиться. — Что ты вмешиваешься в мою личную жизнь?! Она моя!!! МОЯ!!! Слышишь??? Только моя!!! Тебе в ней не место! Ни в ней, ни в моих снах!!! Оставь меня в покое! Исчезни!!! Навсегда!!!»
Она не осуждала меня. Нет. Только вдруг что-то лопнуло, порвалось. Что-то жизненно важное, соединявшее её со мной и, более того, её — с этим миром.
«Исчезни!!!»
Будто я своими словами подтвердил какие-то сомнения и, не желая того, отпустил её на волю, туда, где затерялся настоящий дом.
«Исчезни!..»
Она судорожно вздохнула и закрыла лицо руками.
«Ис…чез…ни…»
Столько отчаянья и безысходности было в этом простом жесте, что я вдруг на секунду прозрел, будто всплыл на поверхность и глотнул свежего воздуха, враз приходя в себя. Растерянно замолчал, провёл по лбу ладонью. Морок, всё морок… Динни?!.. Динни, ты наконец-то рядом??? Я сто лет хочу сказать тебе — Дин, прости…
И, ещё не осознавая чудовищность потери, я шагнул к ней.
И, как водится, не успел.
Реальность заволновалась, словно водное зеркало, небрежно разбитое камнем, и, закрутившись в спираль, внезапно развернулась, разделившись на тысячи лепестков, жадных язычков, слизнувших окружающую действительность.
Боль, пронизывающая насквозь.
Крик. Чей?
Сознание возвращалось. Слишком медленно. Слишком быстро. Я сидел посреди разрушенной прихожей, вжав лицо в колени, и кричал, закрывая голову от оседавших на меня клочков обоев, штукатурки, щепок и листов рассыпающихся книг. Опустошенный от собственного бреда и ещё не понимавший до конца, что же произошло на самом деле. Рухнула входная дверь, забив горло пылью, окончательно и бесповоротно поставив печать на отпущенном мне времени. Некому было говорить те немногие короткие слова, так мало и так много значившие. Некому и незачем.
Динни исчезла, исполнив моё последнее желание.
Так же таинственно и безвозвратно, как и её бабушка.
Ещё один лист, ещё одна горькая страница.
Обратная дорога была бредом, сном наяву, маетой, смертью и возрождением. Я почти спятил, хотя давно не чувствовал себя столь ясно и болезненно чутко, замечая каждый камень под рельсами, каждый чужой взгляд, шоркнувший вскользь, каждое дуновение сквозняка, каждую вспорхнувшую за окном птицу. Где я пребывал все эти годы? Как смог перечеркнуть образ, когда-то спасший меня от меня самого? Что значат теперь мои полуистлевшие обиды, так трепетно и бережно хранимые всё это время? Тлен, пустота, бесполезность.
Дин! Ты была в моей жизни всегда, и я, где-то в глубине души, был уверен — прости! — что так и будет вечно. Привычное, близкое и родное не уберёг, не понял, не постиг. Права была мать, но что ей до того теперь. И что мне теперь до того, кто меня ждёт дома. Дома?.. Я ведь никогда не чувствовал себя у Люсинды дома. Я надолго задумался, очнувшись лишь у её парадной. Шаркая, как старик, неспешно поднялся на знакомый этаж и остановился у квартиры. Озадаченно уставился на ключ — он не соответствовал дверному замку. Позвонил, с удивлением вслушиваясь в чужие шлёпающие шаги.
«Кого-о-о?» — прокричал чей-то голос, и дверь приоткрылась, звякая массивной цепочкой. В щель выглянула подозрительная старуха, кутаясь в застираный халат и ногой не давая ускользнуть нечёсаному полосатому коту. — «Лю-юсю-ю?! Нет такой!.. И не было никог…да!»
Дверь скрипнула и гулко захлопнулась, дохнув на меня нафталиновым старческим духом. Изнутри недовольно поскрёбся кот и, обиженно мяукнув, затих.
Я ошарашенно огляделся вокруг: общее и частности на месте. Может, я и сошёл с ума, но не до такой же степени? Вот и у Кутькиных справа, как всегда, газета торчит из ящика. Они его на цифровой замок запирают, а почтальонша из вредности пихает, как она выражается, «прэссу» только наполовину. Слева хирург живёт — дверь блестящая, будто в операционное отделение. Грозится покрасить, но до сих пор так и не… Господи!.. Я вновь надавил на звонок.
«Кого??? — визгливо вопросил уже знакомый голос. — Хулиганы??? Счас милицию!..»
Шаги удалились. Я остался один. Теперь действительно один и на самом деле — окончательно и бесповоротно. Я, со всей широтой своей рыжей души, умудрился потерять сразу двух девушек, хоть ни одна из них по-настоящему и не могла бы называться моей.
«Добрый вечер, Вася», — дружно поздоровались старушки, высаженные в ряд на скамейке у парадной.
«Добрый… — непроизвольно откликнулся я и чуть не схватился за голову — они меня знали?!.. Притормозил около них и осторожно поинтересовался: — А в пятнадцатую кто-то новый переехал?»
«Что?! — не поняли хором старушки. — Там же Яфремовна! Она уж, считай, полвека в ней проживает, — они нестройно захихикали, — и ещё полвека проживёт! Назло всем нам!.. На свадьбу-то пригласишь?»
Я медленно, не отвечая (хватит уже вестись на провокации, нет смысла спрашивать о Люсинде и удивлённо узнавать, что я женюсь не на ней, а на какой-нибудь Клаве, кассирше из соседнего магазина. А здесь тогда что я делаю? Нет, стоп!), развернулся и пошёл в никуда, ибо другой дороги у меня отныне не было.