Ну что, хойши, поговорим?! В нашей команде прибыло, а как у вас, мои дражайшие и, надеюсь, что дрожащие?
Я зачарованно разглядывал отпечатки. В ближайшем правом что-то прилипло, так логично и ненавязчиво, что казалось частью самого углубления. Дотянувшись, я отковырнул застрявший предмет, продолговатый и острый с одного конца, потянувший за собой длинный кожаный шнурок. Чуть повозившись, оттаивая нетерпеливым дыханием и счищая приставший снег, я, наконец-то, получил желаемый результат — конечный, ошеломительно-нежданный и настолько сокрушающе-своевременный, что у меня перехватило дыхание: на моей ладони лежал резной коготь, совсем ещё недавно украшавший шею Алдз'сойкф Ялла'х и подаренный ею Горыновичу!!! Тот самый — как говорится, без дураков и обмана — такой настоящий, что рядом с ним бледнела окружающая действительность — выцветшая, неумело нарисованная картинка. Повинуясь безотчетному импульсу, а, может быть, просто потому, что каждая вещь должна быть на своём месте, я осторожно надел коготь на шею всё ещё безучастного мальчика.
Не могу сказать, что это действие сразу же благополучно перенесло нас в мир иной, — а как хотелось бы! — более того, сначала вообще ничего не произошло, лишь хойши, приседая и протягивая к нам жадные руки, заметались вокруг по невидимому, невесть кем прочерченному кругу, спасительному и неприступному. Их губы что-то безголосо шептали, то ли умоляя, то ли призывая кого-то на помощь. Кот, вздыбившись, воинственно ходил со своей стороны границы, протоптав по снегу чёткую полукруглую дорожку.
Фастгул'х не реагировал.
А я был при нём, не в силах даже ускорить затянувшуюся историю. Я давно перестал думать и сомневаться, зная, чувствуя, что момент сомнений и раздумий прошёл. Осталось только время для действий и свершений.
И они пришли. Те самые свершения. Наша свобода, — в лице или форме? — проявившаяся, выдавившаяся сквозь полотно окружавшей иллюзии, сквозь исказившиеся стены и предметы таким образом, что стали заметны фигуры вновь пришедших. Так проступают очертания тел под тяжелой занавесью, намеком, едва уловимо и, тем не менее, реально.
Они остановились на границе протоптанного в снегу круга плотным кольцом многозначительного присутствия — притягательная смесь величия, угрозы и спокойного безразличия одновременно. Мне захотелось подняться навстречу.
— Нарушено равновесие, — прошелестело со всех сторон. — Вы должны покинуть Соррнорм.
— Мы готовы, — согласился я. — Но мальчик пойдёт с нами.
— Он давно мог покинуть этот мир, — удивилось странное многоликое существо. — Ему стоило только решиться.
— Мы уже решились и хотим уйти отсюда. Только вот непонятно, как это сделать! Вы ведь зурпарши? Как я понимаю, здешние хозяева?
— Мы зурпарши, — подтвердили шепчущие голоса. — Но мы не хозяева, а хранители мира снов и видений. Соррнорм открыт для всех, он велик и прекрасен, но и его можно разрушить! — поразительно, но мне почудилась тревога и неизъяснимая печаль. — Вы принесли сюда сильнейший артефакт…
— Коготь Ишк'йятты? — догадался я.
— Для нас это имя ничего не значит. Предмет можно назвать как угодно. Мы видим его суть: как ты сказал, «коготь» очень силён, он прямо-таки излучает мощь и активную волю, — они действительно начали волноваться. — Он пагубно влияет на этот мир. Уходите! Уходите!!!
— А мальчик?! — спохватившись, почти закричал я.
— Он должен сам… — зациклено забубнило всё вокруг.
— Сам! Я пойду с ними сам! — раздался вдруг тихий уверенный голос. Я изумленно поглядел на очнувшегося Фастгул'ха, привставшего на моих коленях с отчаянными, горящими жёлтым огнём глазами и маминым талисманом, намертво зажатым в ладони. — Но вы же нас держите! — он дерзко подался навстречу обступившему нас кольцу, его голосок сбился на фальцет, выдавая запредельную степень напряжения. — Выход, небось, за тридевять земель?! Идти, не дойти. Лапы собьются, а …
— Ты действительно думаешь, малыш, что это как-то связано с шагами, ногами или лапами — в этом-то месте?! — зурпарши выдали некое подобие мимолетной улыбки. — Не думай, что ты уходишь! Просто уйди!
Они слаженно отступили на шаг назад, в последний раз исказив реальность, оставляя нам лишь надежду к действию, подаренную царским росчерком, несмотря на опасность, которую мы для них представляли.