Ребята покивали и дружно спустили ноги со спального постамента. Оглядевшись, обнаружили, что ни входа, ни выхода здесь нет. Мило! Всё-таки, попались?
Я пошёл по кругу, предоставив своим отражениям полную свободу действий, постукивая пальцем по гладким поверхностям зеркал. Не пройдя и половины, я остановился у одного из них, чуть более крупного, располагавшегося таким образом, что зеркало напротив отражалось точно в нём, создавая иллюзию бесконечного коридора.
— Надо же, как чисто вымыто, — пробормотал я, протягивая руку. — Как будто и нет никакого стекла, а только…
Я так и не сформулировал, что же «только», а пальцы мои уже влипали, проваливались за теоретическую границу, как бы пропарывая незримую тонкую плеву спящего дотоле зеркала. Оно чуть отозвалось нервной, зябкой дрожью заколебавшегося воздухом пространства, едва уловимой волной разбежавшегося к краям рамы. Так это и есть вход-выход? А я вот не уверен, что мне именно туда.
Будто пытаясь развеять мои сомнения, ко мне из бесконечного далека заспешила одинокая фигура, приближавшаяся с неотвратимой распростертостью случайно встреченного друга детства. Плащ, накинутый капюшон, притягательно шепчущее сопровождение… Опять?! Не хочу!!! Мы же только что ведь расстались, и я пока не успел соскучиться!
Я рванулся в отступление, но моя рука предательски увязла, замурованная в прозрачном желе зеркала, как ноги утопленника в куске схватившегося цементного раствора. Вот вам и местный сериал про киллеров!
Я упёрся второй рукой, затем ногами — куда там! Только увяз и ими: готовая наживка на любезно подставленном блюде.
— Я ждал, я надеялся… — уговаривал голос, терпеливо выдавая интонации радушия и восхищения. — Я… рад…
— Нет!!! — протестующе заорал я, не сдаваясь и продолжая мучительно выдергивать свои застрявшие конечности. — Гад ползучий! Пиявка! Пшёл на фиг!..
В ход пошли выражения более нецензурного словаря. Если бы это хоть как-то задержало неминуемый миг объятий!
Вот уже протянулись ко мне белесые нити-щупальца.
Я истошно завопил, готовый кусаться, лягаться и биться до последнего вздоха…
И проснулся, весь в поту, скрюченный и действительно лягающийся, жадно хватающий воздух и орущий.
— Держите его! — командовал между тем Зорр. — Ноги, ноги прижмите! Василий, спокойно! Это же мы!
Я постепенно приходил в себя, ещё не веря в свою умопомрачительную удачу. Я среди своих! А эта мерзость была только сном!!! Хотя в свете последних путешествий и сон бывает не в руку и ни в кассу.
— Ну, наконец-то! Кошмар приснился? — участливо вздохнул Горынович, тоже изрядно вспотевший.
Я облегченно огляделся: вся наша честнáя компания была в сборе, включая Иллас Клааэна, опять принявшего человеческий вид, и даже Иичену, расположившегося неподалеку горкой перьев и с любопытством взиравшего на моё пробуждение.
— Иич, привет! — машинально произнёс я, ласково кивнув в его сторону.
— Прииивет! — тут же откликнулся тот, пару раз булькнув в заключение и вопросительно уставившись на меня своими круглыми выпуклыми глазами.
Вокруг все облегченно рассмеялись.
— Он, оказывается, разговаривает? — восхищённо проговорил я, тоже начиная смеяться. — Вот здорово!
Вышло солнце. Морозный горный воздух искрился случайными снежинками, принося желанное состояние ясности и бодрой активности. Что ж, други мои, в путь-дорогу?!
Мы находились на тропе — там же, где встретили Иллас Клааэна и его сына Заамн Яама. Вещи наши лежали тут же, но самое главное, что Фастгул'х стоял рядом, веселясь вместе со всеми. Живой и невредимый.
Не могу сказать точно, когда у меня возникли первые подозрения. Может быть тогда, когда подошедший Иичену предложил каттам попутешествовать вместе с нами. Или тогда, когда в небо выкатило второе, не менее ослепительное солнце, осветившее на противоположной стороне ущелья небрежно выбитую метровую надпись: «Хойша Моанович — потомственный дегенерат!». Наверное, это было неважно. Главное, что я успел сильно удивиться и…
И проснулся, соответственно удивленно подсмеивающийся и опять сомневающийся. Проснулся и окунулся в дворцовую тишину скрадывающих шаги ковров и изящной мебели, запутался в многообразии и излишестве картин, ваз, статуэток, цветов и драпировок. Комната была мне знакома по внезапному грустному объяснению в любви, так и оставшемуся без ответа и продолжения. Сил моих не было вспоминать то, что случилось здесь так давно или, может быть, совсем ещё недавно. А впрочем, меня никто уже и не спрашивал. Просто в одну секунду, легко до мимолетности всё вернулось на свои места: и утреннее встающее солнце, и невесомый ветер из открытого витражного окна, и милый изящный профиль на его чуть подсвеченном фоне.