— Как зовут? — спросил я, чтобы хоть как-то начать разговор.
— У нас нет имен. Когда-то были, но мы не помним, — удручённо прошептал «главный» моан, робко шевельнув плечами.
— Ну, хорошо. Будешь Пер, в смысле первый, пока не вспомнишь своё настоящее имя. Рассказывай, почему вы считаете, что я могу вас как-то спасти?
— Можешь, — забеспокоился Пер. — Ты же ведь дафэн. Тот, который возвращается.
— О! — обрадовался я. — Хоть кто-то, наконец, объяснит мне термин «дафэн».
— Объяснить?.. — на лице моана отразилось такое обречённо-горестное выражение, что мне стало его жаль: ещё чего, расплачется. — Не знаю, — с сомнением протянул он. — Я лучше расскажу по порядку, с самого начала.
Теперь уже обречённо вздохнул я. Впрочем, мешать не стал.
— Когда кто-то застревает в мире Соррнорма, — прилежно приступил к повествованию Пер, — он становится моаном — тем, у кого больше ничего нет, кроме текуче изменяющегося тела и его воспоминаний-фантазий. Сначала он наслаждается и веселится, осуществляя любую свою мечту. Любую! — он многозначительно поднял вверх палец. — И не замечает, как вся его сила растрачивается и переходит во владение зурпаршей.
— Они говорили, что, якобы, мир снов становится насыщеннее и богаче благодаря вашим умственным импровизациям, — уточнил я. — А вы взамен живете бесконечно долго? Почти вечно?
— Вечно! — зароптали молчавшие до этого другие моаны. Возмущению их не было предела. — Вечно?!. И как тебе нравится наш вечный внешний вид? Мы постепенно растеряли последние крохи себя: мы уже ничего не хотим и не помним, мы не можем даже умереть. Выход же отсюда для нас закрыт. Покажи нам выход, дафэн!!!
— Рад бы, да не могу, — покачал головой я. — По крайней мере, сейчас не могу.
— Мы подождём! — закивали они восхищённо, а Пер чуть замялся и нерешительно добавил: — Но ты всё равно поторопись! Наши жизни не бесконечны. Рано или поздно фантазии перестают быть разноцветными объёмными иллюзиями этого мира, а старятся и выпадают серым дождем сомнений и недоверий где-то на задворках и пустырях Соррнорма. Тогда и мы блекнем и совсем растворяемся, оседая туманом, стекая каплями слёз по окнам и щекам других пока ещё беспечных жителей.
— А почему вы решили, что я — это тот, кто вам нужен?
— У нас есть легенда, — возобновил свои откровения Пер, — что однажды придёт некто, кого не смогут победить хойши и кому уступят зурпарши, указав дорогу назад и распахнув перед ним сокрытые дотоле двери.
— Не могу сказать, что они так уж перед нами расстилались, — усмехнулся я. — Да и дверей распахнутых с ковровыми дорожками, проводами, подарками и взглядами из-под руки что-то не припомню!
— И будет он не один, — не унимался бледнолицый рассказчик, с каждым словом входя в раж. — По правую его руку пойдет хранитель с глазами цвета неба, а по левую — хранитель с глазами цвета солнца…
Я хотел вольно пошутить, но тут с удивлением вспомнил, — совпадение? — что цвет глаз моих двоих — именно двоих?! — сотоварищей был соответствующих оттенков. Может, моаны — известные фантазёры! — просто всё придумали? Ведь события-то уже миновали, а текст легенды зачитывается мне только теперь. Легко им вещать вдогонку происшедшему!
— А когда он придёт вновь, двери распахнутся и откроются тысячи дорог. К нам вернётся наша память и чувства, мы вновь обретём свободу и сможем начать или завершить свою жизнь в настоящем мире! — рассказываемая история постепенно стала походить на легенды моей досточтимой родины. Хотя — нет, сравнение всё же малость притянуто. И как там ещё у меня дела повернутся, неизвестно. Буду ли я действительно в этих виртуальных краях — как знать?! Не говоря уж об вскользь обещанном благодетельствовании.
Я нечаянно задумался, упустив, как обычно, самое главное.
— Дафэн, дафэн! — плаксиво постанывали моаны, незаметно придвигаясь ближе ко мне. Видимо, Пер давно закончил и отступил, давая возможность и другим изложить лично свои душещипательные просьбы.
— Назад! Все назад! — забеспокоился я, безрезультатно жестикулируя руками и пытаясь усмотреть в переполненной комнате хоть толику свободного места — тщетно. — Будете напирать — ни за что не спасу! — проворчал я, думая лишь о том, что вот сейчас бы не задавили: кто тогда потом к ним вернется, к глупым и неразумным, согласно расписанию?
Никто не слушал. Передние ряды пыхтели, задние тянули шеи и руки, подвывая чуть нетерпеливее и безысходнее. Мне надоело, и я показательно толкнул кого-то в лоб, стараясь не навредить и не спихнуть бедолагу под чьи-нибудь одержимые ноги — не помогло! Тогда я устремился сквозь толпу, но застрял, ощущая прохладу прижатых тел и ни с чем не сравнимый запах, ассоциирующийся у меня с чувством потерянности в большом тёмном доме, запертом и обдуваемом стужей — запах одиночества и никомуненужности.