Движение продолжалось. По количеству поворотов я сделал вывод, что мы буравимся вглубь под землю, не удаляясь вбок, а опускаясь вниз.
Методичное покачивание настраивало на размышления. Я задумался. Вспомнился грольх, который сопровождал Эвил Сийну. Такой же был или же отличался от моих сопровождающих? Нет, тот, кажется, умел разговаривать, а эти только и делают, что свистят да чавкают. Впрочем, это не мешает им действовать весьма слаженно.
Как будто подтверждая мои мысли, грольхи затормозили и как по команде сбросили меня куда-то вбок, где я и продолжил своё перемещение самостоятельно, скользя, катясь и ощутимо подпрыгивая на кочках, пока не врезался в итог своего путешествия — каменную стену, — больно ударившись плечом и головой.
Светлее не стало, да, впрочем, теплее, суше и мягче тоже. Придя в себя, я стал ощупывать пространство вокруг. Мусор, кругом один мусор, камешки, обрывки, земляные комки, опять мусор, какие-то отростки неизвестной подземной флоры (или фауны?) — влажные и гибкие, как червяки, — опять мусор… Кто-то маленький и вёрткий пробежал по шарившей руке. Дальше — стена, о которую я и ударился, ровная, гладкая, можно сказать, полированная, как будто срезанная горячим ножом. Я провел рукой: надо же, какая-то надпись, идущая вертикально. Точно, надпись! Трещины не могут расползаться так сознательно стройно и аккуратно. Темнота, плотная тишина — единственные мои свидетели — с интересом заглядывали мне через плечо. Набежавшие было детские страхи разом отодвинулись, уступив место любопытству, не вязавшемуся с моей якобы бедственной ситуацией. Растерев ушибленное плечо, я развернулся поудобнее в сторону загадочной стены, снова слепо выискивая выбитые знаки, шаря, ища и находя, сосредоточенно читая пальцами. Ничего не разобрал, не понял, с досадой шикнул в темноту, начал сначала, хотя кто тут разберёт — где здесь начало, а где конец. Опять не понял, заторопился, пробегая надпись как фортепьянную гамму, вздохнул и уронил руки — безнадёжно! Значки не имели ничего общего ни с одним из известных мне человеческих языков. Какие-то колесики, палочки, галочки… Да и что толку? В конце концов, это всего лишь стена глубоко-глубоко под землей. Отступившее было отчаянье придвинулось ближе, леденяще дохнув мне в затылок. С досады я со всей силы треснул по надписи кулаком.
Думай, сказал я себе. Ты или выберешься отсюда немедленно, или будешь сидеть здесь, пока не истлеешь… Думай.
Я зажмурился и сдавил виски ладонями. Думай!
Внезапный звук поверг меня на четвереньки. Где-то совсем рядом громко, почти буднично скрипнула дверь. В темноте расстояние скрадывалось, и было невозможно определить, где произошел сей неожиданный эпизод, далеко ли, близко ли, или это вообще шалило мое взбрендившее подсознание. В любом случае я решил себя поздравить — хоть какое-то развлечение на фоне непроницаемой окружающей действительности. Откликом зазвучавшие приближавшиеся шаги привнесли дополнительные противоречия в мои и без того растрепанные мысли. Кто? Что? Откуда? И главное — зачем?
Зачем, зачем, придут и скушают, — шептал мой внутренний гаденько-услужливый голосок-собеседник.
Молчи, не скушают! Они таких как я готовить не умеют, — возражал я сам себе.
Шаги замерли уж совсем интимно близко, где-то за так и не отгаданной надписью. Я насторожился, выжидательно впитывая малейший шорох, наполняя тишину надуманными звуками чужого дыхания и… Стена дрогнула, породив вертикальный тонкий росчерк света, и натужно расползлась в разные стороны.
Ха. Меня, оказывается, подкинули прямо под чьи-то двери. Получите, распишитесь? Что ж, как говорится, пока всё идет хорошо, но только мимо.
Расширявшаяся полоска слепила, дрожала и троилась заборным частоколом в моих слезившихся и более ничего не видевших глазах. Там — в ярком пространстве конкретных линий и странных запахов — стоял кто-то, пока недосягаемый для моего утерянного на минуту зрения.
— Входите, юноша. Уверяю вас, здесь гораздо комфортнее, — сказал ироничный скрипучий голос. — И гораздо интереснее, — невидимый пока хозяин звучно усмехнулся.
Я молча, незряче шагнул ему навстречу.
Ра-Хор — мой новый знакомый — был грольхом. И не одним из тех многочисленных жалких созданий, которые забросали нас своими тщедушными телами там наверху, а «истинным грольхом», как он гордо определил свой почётный статус. Впрочем, это почти никак не отразилось на его внешности — в одно и тоже время примечательной и незаметной, отталкивающей и притягательной в своем изысканном уродстве: та же круглая голова с восковой кожей, гладко обтягивающей череп, лицо, в данном портрете усложнённое системой морщин, вдавленностей и складок, оживлённое лишь парой глаз навыкате, подвижных, внимательных и нарочито гостеприимных. Впечатление любезности и радушия портила, пожалуй, слишком тонкая линия рта, чётко прочерченная и отсекающая собой нижнюю треть образа, чуть изогнутая одним концом в отражении улыбки, ускользающей и пойманной лишь у правого уха.