— Да ты что! Часто — это не то слово! Это же Лабиа Тхун!!! Место, где сходятся тысячи дорог: сюда ежедневно прибывают сотни путешественников из разных миров и времён!
— Поэтому вы совсем не удивились, когда я свалился вам на голову? Надо же, а я-то думал, ну почему все так обыденно? Оказывается, что я просто один из многих ежедневных сотен. Хон и хон — мало ли их здесь ходит.
— А ты никак расстроился?! Где оркестр и цветы с прелестными хоняндрями? А может лучше, чтобы сразу взяли бы и съели? Просто и со вкусом! А тут я с банальной экскурсией и нравоучениями? Что ж! Да! Здесь так принято: кто первый встречает новенького, тот ему правила и объясняет: за пять минут или за пять лет — это кому как нравится. Короче, теряем время!
— Хочешь уложиться в перекур? А вдруг я чего не понял?
— Не понял, так и молчи! Знай себе, смотри да слушай! В конце спросишь. Ясно? Готов идти дальше? — недовольно бубнил грольх, с сожалением оглядываясь на меня. В его глазах тикали минуты потерянного времени, в моих же — все ярче высвечивались неразрешённые вопросы. А мимо вереницей проходили, пробегали, проползали и пролетали объекты моего разгоравшегося любопытства: ярко жёлтая кучка попрыгунчиков, радостных и глазастых, пронеслась мимо с переливчатым щебетанием; протащилось тяжёлое канатное тело, почти змеиное, но без начала и конца; пара полосатых человечков прошествовала гордо и непреклонно; другая пара, но ярко красная, шла навстречу, болтая и похохатывая. Розовые, серые, пурпурно-зелёно-малиновые, опять желтые, большие и маленькие, абсолютно незнакомые на вид и ассоциировавшиеся хоть с кем-то или чем-то — все куда-то спешили, чувствуя себя уверенно и спокойно, безразлично-плавно обтекая нашу застрявшую компанию. Состояние полной готовности к действию отсутствовало, пожалуй, только у меня. Клубочек нетерпеливо подпрыгивал на месте, грольх же был готов двигаться дальше — с нами или без нас — хоть в любую секунду.
— Уже идём, — кивнул я.
Двое моих спутников устремились вперед.
— Все вольны делать то, что им захочется, но существуют общие правила, — торопливо поучал Хап-Астх. — Друг друга не жрать, не убивать, не воровать — без крайней нужды! За чертой Лабиа Тхуна — пожалуйста, сколько угодно. В городе — никогда. Вход-выход осуществляется через Пи-туннели: они тут на каждом углу, любой покажет, но пользоваться ими не советую — могут унести в прошлое или в будущее, а место прибытия вообще предсказать невозможно.
— Это как же понимать? Город, как я понял, и есть своего рода лабиринт, переплетение мировых дорог, узелок, так сказать, на пространственной канве?
— А ты, видать, поэт, — вздохнул грольх. — Такие тут долго не живут…
— Съедают? В качестве особого исключения? Хотя нет, жрать-то ведь друг друга нельзя.
— Сами не выдерживают. Раз — только его и видели, не успели и спросить как зовут — а его и след простыл.
— Вообще-то, мне тоже срочно наверх надо. Очень, — вздохнул я, по-новому осматривая окружающую феерическую действительность — ловушка! Опять задачка не для хилых. Что ж, придется найти выход и отсюда. Подумаешь, лабиринт как лабиринт. Главное — не останавливаться.
— Ты слушаешь или нет? — недовольно зыркнул на меня Хап-Астх. — Выйти в настоящее, да ещё и вверх, точно наружу прямо над нашей головой — это ребус из неразрешимых. Вот на триста лет назад — всегда пожалуйста. В будущее — легко. На созвездие Ориона — ещё проще. Да ты оглянись, чудак! Как здесь здорово! Какие возможности! Эхх…
— Прости, Хап-Астх, не смотри на меня так укоризненно, а то я, чего доброго, начну плакать.
Грольх улыбнулся. Я тоже:
— Там мои друзья сейчас бьются с гро… с низшими грольхами. Туда отправился Ра-Хор с каким-то небольшим диском…
— С переносным стаббилизатором.
— Тем более! Ты понимаешь, что это значит?! Для них… И для меня! Мне надо наверх! К тому же, девушка у меня там… Любимая!
Хап-Астх лишь развёл руками.
— Брата-ан!!! — кто-то неожиданно сильно хлопнул меня по плечу. — Из какого года? Задержишься? Может, пойдём отметим?
Я обернулся. Рядом, опираясь на старомодный зонтик, стоял импозантный молодой человек в кожаном пальто, весь скрипящий и бликующий на изломах, в лаковых туфлях и с цветком в петлице. Этакий образцово-показательный нэпман, если бы не буквы на его массивных пальцах — на каждом по одной, складывавшиеся в имя «Сева», — и абсолютно лысый квадратный череп, наводивший на мысль о тюремной зоне. На его руке полувисела миловидная девушка в прозрачном пеньюаре, изящных туфельках на высоких каблуках и перьях, продуманно воткнутых в локоны замысловатой причёски. Ее личико было немного испорчено капризно-скучающим выражением и приоткрытым ротиком, постоянно готовым для поцелуя.