Тут Сева хохотнул и снова опустил свою длань на красивую коленку Ля.
— Как сюда попал? Да в метро приехал. Заснул пьяным вроде бы на Маяковской, ехал на конечную — точно помню, — а разбудили меня вон те, зелёненькие! — он выхватил жестом из толпы две невысокие карикатурные фигурки. — Здравствуйся, говорят, хоня! Как же тябе повезло-та! Добро пожаловать в Лабиа Тхуну!.. Первые три дня думал, что у меня белая горячка, что окончательно спятил… Пока не встретил Лялюшку! — нежному взгляду его не было предела. Тэльлия лишь ответно вздохнула. — Подошла она ко мне, моя голубушка, посмотрела на меня и вдруг ручку свою протянула да и прикоснулась к моему отбитому… сокровищу. С тех пор я с ней не расстаюсь. Ни днём, ни ночью, конечно же!
Видимо, почувствовав своевременность момента, Ля снова протянула губки для поцелуя, куда Сева её и чмокнул, не забыв при этом пробежаться рукой от обнаженного плечика до всё той же подставленной коленки, на которой и остановился абсолютно удовлетворённый.
Везёт же мне на счастливые пары! А для меня остался лишь пронизанный солнцем дождь, Диллинь на берегу и бесконечная надежда, слегка приправленная тоской.
Как отклик на мою печаль зазвучала тихая музыка. Пожилая дама (явно из «наших», из человеко-хонов) перебирала струны незнакомого инструмента. Удобно устроенный на мягкой подушке её объёмного бюста, он издавал переливчатые, журчащие звуки, почти мурлыкающие.
Логично следуя настроению момента, Сева и Лялюшка занялись привычным занятием — то есть, всепоглощённо целовались. Предоставленный сам себе, я с интересом разглядывал публику. Каждый третий был грольхом, хоны встречались гораздо реже и являли собой разномастное и разновременное сочетание: от рыцаря в частично сохранившихся промятых, но до блеска начищенных доспехах до юного ясноглазого панка с зелёным хохолком, всё время невпопад смеявшегося и перемигивавшегося с такой же молоденькой девчонкой с множеством сиреневых косичек на голове, кусавшей ногти и всё время ерзавшей. Заметив нас, они всплеснули руками, после чего снова дружно расхохотались, непонятно по какому поводу.
— Это Ромик с Малликой, — правым уголком рта процедил Сева, не прерывая своего занятия. — Им всегда весело — дети!
Он замолчал, так как Ля восстановила утраченные позиции, опять всецело заткнув собою прореху. Сева лишь что-то изобразил мне пальцами и окончательно отключился от внешнего мира.
Музицировавшая дама заиграла оживлённее: колыхаясь своими значительными формами, уселась поудобнее и грянула что-то новое, ритмичное, неожиданное для такого хрупкого инструмента. К ней тотчас же откуда-то сбоку выскочил щуплый аккуратный старичок и пританцовывающей походкой направился вкруг зала, элегантным движением фокусника вынимая из-за отворота сюртука флейту и с ходу начиная играть. Мелодия поглощала, завораживала, подхватывала и несла как бурная река, как ветер, как сама жизнь… Зрители неосознанно стали притопывать ногами, дышать чаще и сбивчиво, постепенно забывая о разговорах и перемещениях. Даже бармен приостановил раздачу напитков, замерев с бокалом в одном из своих щупалец. Ритм всё ускорялся и ускорялся, усложняясь и закручиваясь. Кто-то не удержался от присвистывания. Сбоку крикнули и начали хлопать в такт мелодии. Кому-то наступили на ногу. Разбили рюмку. Выругались. Даже Ля с Севой перестали целоваться. Но всё это было незначительно, пусто, потому что дуэт брал свою последнюю, самую высокую ноту… Внезапно лопнувшая струна дзынькнула и стремительно свернулась в тугую качающуюся спираль. Одновременно с ней старичок-флейтист взвился в воздух и, сделав сальто, приземлился перед своей партнершей на одно колено, раскинув руки и галантно наклонив голову — ап! Поклон!.. Вот так-то, господа! Знай наших! Тишина. Лишь посторонние звуки города, разом заглушённые бубнящей овацией восхищённых зрителей: здесь было принято не хлопать в ладоши, а бу-бу-бубнить, и чем громче, тем лучше. Ладно уж, мне понравилось не меньше остальных, поэтому я тоже забубнил, искренне выражая свой восторг. Бу-бу-бу! Знай наших! Бу-у-ууу!..