Сделалось душно и тревожно, но я всё ещё медлил в этой давящей гуще, поглощенный набегающим шумом, шепчущим приливом одиночества, столь знакомым узникам и маленьким детям. Я расчувствовался и с грохотом шагнул в сторону, раскатив невидимые горошины камней и свои тяжёлые неуютные мысли.
Единственная радостная новость, подаренная мне самим же собой, была об отсутствии страха, вызываемого темнотой и неизвестностью. Лишь настороженность, досада и — эх! — несовершенство, в котором я путался сейчас, как в полуспущенных мешающих штанинах. Света бы какого никакого… Хоть какого-нибудь! Что по карманам-то напихано? Я привычно задумался. Под мышкой — Фатш Гунн: хорошо, конечно, но не актуально. Печать — не то. Жалкий запас сигарет — бесполезный, ибо я так и не успел прихватить с собой ни спичек, ни зажигалку. Я усмехнулся: что ж, сжую их, когда придёт время… Клубок — к ноге прижался, даже через ботинок такой мягкий да ласковый. Подожди, «котёнок», сейчас что-нибудь придумаем! Жемчужинка? Подожди, подожди…
Я торопливо зашарил по карману. Вот она, красавица, опять матово поблескивающая, — ну давай же, милая, оправдай мои надежды! — разгорающаяся всё сильнее и сильнее. Да здравствует свет! Да будет он! Великий и вездесущий!
Силы моего импровизированного фонарика конечно же были небезграничны, но и двух метров, проявленных вокруг, было совершенно предостаточно. Достаточно для того, чтобы топнуть да хлопнуть, как учил лешайр, да попросить клубок катиться — путь указывать. Он и покатился…
А я за ним, успевая выхватывать из темноты отдельные выступы и выбоины. Пляшущие, дрожащие тени будили во мне нездоровые или, может быть, наоборот — здоровые фантазии: вот на ближайшей стене пополз и вытянулся невиданный зверь, а за соседним камнем вырос обыкновенный лешайр, растрепанный и неказистый. Ещё шаг — и у лешайра отрасли рога и крошечные куриные крылышки. Шаг — рога выровнялись, закруглились и, плавно изогнувшись, соединились в аккуратный нимб. Шаг… Я развеселился и заводил рукою, пробуя различные вариации освещения и, соответственно, рождаемые им очертания беспокойно трансформировавшихся пятен.
Клубок волновался и начинал нетерпеливо подскакивать вверх, когда я застревал у очередного нестандартного выступа. Впрочем, весьма скоро я заметил некоторые закономерности в этом творческом процессе, и дело у меня пошло не в пример бойчее. Мне стали удаваться не только отдельные фигуры, но и групповые композиции: Сева с Ля, как всегда целующиеся, были немного маловаты ростом, но зато натурально правдоподобны; пара геркаттов, соединенных смело и непристойно, получилась совершенно случайно; далее — дэльфайса на мотоцикле и баба Яга, залезающая в ступу; я с дофрестом на плече и без него, но в обнимку с Горыновичем; Ра-Хор, летящий на жепобе… Вот именно в этот момент кто-то и захихикал за моей спиной: видимо, последняя картинка была действительно очень удачна. Я развернулся на звук. Тень Ра-Хора смазалась, оторвалась и бесшумно грохнулась с импровизированного шестиногого дирижабля.
А на меня из-за дальнего, еле различимого в темноте камня внимательно смотрели два горящих красных глаза. Я повёл рукой в их сторону — мол, кто ещё вздумал мешать моему гениальному творчеству? Огоньки тут же схлопнулись. За камнем зашуршало и стихло. Мой единственный зритель отказался от… хм, бесплатного автографа.
Я вздохнул. Азарт юного художника растаял, как только что созданная мною картина. Безвозвратно и окончательно. И что так веселило меня последние полчаса? Камни и камни.
— Извини, увлёкся, — сказал я клубку, который ответил мне настойчивым зовущим движением. — Конечно же, идём!
Следующие полчаса я бежал — одолел невесть сколько коридоров, поворотов, перекрестков, больших пещер и не очень; встречались спуски и подъёмы, мостики, переходы и природные анфилады. Клубок без устали разматывал метры и метры травяной нити, опять переместившись в режим свободного полета. Я как мог, старался не отставать, вплетая своё изрядно уставшее тело в стремительную канву ритмичной мелодии, выбивая ногами партию ударных инструментов: топ, топ, топ, перескок, через камень на дороге скок, топ, топ, поворот… Прошло пятнадцать минут или полтора часа — не знаю: время так безлико в одинаковых коридорах подземного лабиринта, а мы всё ещё никуда не пришли.
Первый скелет, на который мы наткнулись, сидел в углублении, нескромно выставив отполированные колени прямо поперёк прохода. От неожиданности я сбился с ритма, как сороконожка перепутал ноги и в довершение, решив перепрыгнуть через это странное препятствие, — подумаешь, костей мы что ли не видали?! — споткнулся, не доскочил и приземлился точнёхонько на блестящие голеностопные суставы, разнеся их, как говорится, в пух и прах. Скелет от негодования рухнул, напоследок взмахнув руками и уронив череп, возмущённо клацнувший остатками зубов. Из его глазницы выбежала ошарашенная таракашка, заметалась, видимо, тоже изрядно ударившись головой и ничего не соображая, так и не выбрав направления бегства, закрутилась и зарылась в землю где стояла, истерично подняв в воздух фонтанчик пыли. Воцарилась тишина.