«С уважением, — отозвалось у меня внутри, скорее в сердце, нежели в голове. — Как ты здесь оказалась, букашка? Как странно у тебя светит сердечко. Кто ты?»
Я определённо не знал, что сказать в ответ. Впрочем, этого и не требовалось: её Величество Гора читала в моей душе, как в открытой книге. Я вздохнул и очистил свои мысли от суеты и паники, которой я предавался в последнее время… Где обитает человеческая душа, когда тело, онемевшее тело перестает внятно сообщать разуму о своих границах? В тот момент я ощущал лишь сердце, своё беспокойное непримиримое сердце и фиолетовое сияющее пламя, заполнившее сосуд черепа вместо покинувших его мыслей. Свобода — это абстрактное понятие, применённое в совершенно конкретной несвободной ситуации, когда, наконец, душа перестает биться пленённой птицей о границы телесной клетки. Нет никакой клетки. И никогда не было… А тело… Что тело? Тело — это лишь отпечаток души, слепок её одежд, чьих складок можно коснуться, при этом так и не задев их хозяйку.
Кажется, что-то изменилось вокруг. Каменная плита, которая только что мешала мне дышать, вдруг, утратив свой вес, дрогнула и чуть приподнялась, освобождая мои смятые ребра — совсем чуть-чуть. Я пошевелил ногами, но сдвинуться с места так и не смог.
…Время — это, наверное, трещинки на сыпучей стене, ничейные зарубки, следы крошечных лапок, отмечающих длительность нашего заключения; тонкая ниточка путеводного клубка, по которой мы балансируем до самой смерти. Как передать тебе, незабвенная Гора, незыблемая ты крепость, что за твоими бастионами совсем по-иному дует ветер? Что маленькая птичка, севшая на протянутую ладонь, порой выражает собой больше смысла, чем тысячи исписанных страниц научного трактата? Нижайшая нота, вибрирующая в твоих пещерах столь низка, что почти неуловима для такого хрупкого существа, как я, твой пленник? Или всё же я — твой гость, путник, случайный прохожий?
Мне почудилось, или каменный обруч действительно ослабил свои объятия? Я осторожно пошевелил руками, с радостью ощутив первые уколы во вновь обретённых пальцах. Выдохнул, упёрся башмаками и… чуть сдвинулся вперёд. Ещё чуть-чуть. Может, удастся протис-нуть-ся-яаа?!.. Одолев сантиметров десять, снова забуксовал — нет, увы, но не сейчас.
Я очнулся от покряхтывания и покхекивания, катились камешки, кто-то смеялся. Так, провалившись в горячечный бред, всплываешь вновь к жизни и боли совершенно другим, измученным и растоптанным. Я со стоном приподнял голову.
Рядом опять стоял Бэбэлэнц и крутил в руках мою жемчужину.
— Занятная вещица, — проговорил он, заметив, что я, наконец, пришёл в себя. — Украл?
— Моя-я, — прохрипел я. Губы не слушались, горло забилось пылью и скрипело при каждом вздохе. — Отдай…
— У тебя есть что-нибудь такое же? — пропустив мимо ушей мою просьбу, продолжал гном. — Тебе ведь всё равно будет ни к чему. Очень скоро.
Он критически оглядел мои как попало торчавшие руки и чумазое лицо со сложным выражением в выкаченных глазах и заинтересованно приблизился вплотную.
— Она… подарок, — с трудом проговорил я, болезненно следя за каждым его движением. — Пожалуйста…
— Да зачем?! — поморщился Бэбэлэнц, с досадой оглядывая мои вздрагивавшие пальцы. — Тебе и так повезло. Если бы тебя нашли пещерные гнорли, ты был бы уже мёртв, и давно! Все, кто приходят с нижней каторги, несут, по их мнению, опаснейшую заразу и подлежат немедленному уничтожению. И они, как хранители внешней границы, несомненно правы! Но… Мы же, младшие гномы, гуманны. Зачем убивать, когда можно просто подождать… в данном случае, денёк-другой? Позволь заглянуть в глазки — ну да, сутки, не более.
Слова, которые он говорил, были настолько лишними, неуместными, что даже не оскорбляли, однако причиняли нестерпимый душевный зуд, то самое необъяснимое чувство, когда кажется, что ещё одна буква, слог, звук, упавший камешком с лоснящихся губ собеседника, — и моё тело не выдержит, разорвётся на куски, разнося надоевший проход к… да-да, к тем самым чертям, что остались где-то внизу. Странно, но Бэбэлэнц ничего не замечал и, знай себе, обстоятельно меня осматривал, как доктор умирающего, сетуя на желтизну щёк и синюшность ногтей.
«Ну, что же ты?!» — недоумённо спросил я себя. Или это, всё-таки, был кто-то другой. Гора?.. «Что, что? Конь в пальто!» — сердито подумал я, медленно, но верно стервенея от происходящего. Ноги сами собой нетерпеливо заскребли, замахали, ища опору. А тут ещё и противный гном, светя себе моей же (моей!) жемчужиной, решил поближе разглядеть мой гардероб.