«Я верю тебе, — благодарно отозвался мой спутник. — Только не совсем ещё привык».
— Ничего. К хорошему можно привыкнуть очень быстро, а с несчастьями смириться гораздо тяжелее, да и надо ли? И вообще, времени у нас вагон! Моя новоиспеченная жилетка в полном твоём распоряжении — можешь плакаться в неё сколько угодно.
Он непонимающе оглядел мою бывшую рубашку. Я рассмеялся и махнул рукой, мол, не обращай внимания, это я так, просто беседу поддерживаю.
«Как только я увидел королевскую печать… — задумчиво начал он свой рассказ, нервно спутывая пальцы. — Да, именно тогда я и понял, что наконец-то стану свободным, даже если за эту свободу придётся заплатить жизнью. Когда-то очень давно я слышал, что печать проявляет суть событий и ускоряет их. Да… Да… Судьба, всё-таки, сошлась, связалась воедино. Странно, что я даже в подземном тупике, в тесных границах смертельной приёмной искал и ждал спасения. Уложенный в общую кучу, счёл хорошим знаком то, что из неё наружу оставили торчать не ноги, а мою голову: видеть и мыслить — вот, пожалуй, и всё, что было выкроено мне напоследок. Ах, знай я, что избавление так близко, я не стал бы мучить себя тем жестоким отчаяньем, которое вместо котла вываривало моё тело. Но это не могло тянуться вечно. Осталось совсем недолго, недолго, недолго — это единственное, что звучало во мне колоколом».
Я молчал, смотря на хрупкую фигурку фианьюкка, как будто видя его впервые. Я ничего о нём не знаю — скользнуло в моём мозгу. Почти ничего. Ни-че-го-шень-ки…
«Но потом я почувствовал, что нет, не конец, возможно, что не конец, а только продолжение той печальной истории, чьей неотъемлемой частью я пока что являюсь. Моя жизнь была и яркой, и счастливой, но когда я думаю о ней, мимо проносится лишь смазанный безудержный смерч отрывочных воспоминаний», — он перевёл дыхание и продолжил, глядя на меня честными глазами кающегося грешника. Хотя нет, выражение его лица напоминало скорее трепетный страх ребёнка, решившего, наконец, рассказать маме о её безнадёжно разбитой любимой вазе. Жизнь вместо вазы… И я первый, кому было доверено перебирать сии хрупкие осколки, воспроизводя по ним некогда прекрасный образ.
Я продолжал молчать, но теперь не настороженно, а ободряюще, выжидательно, готовый вникать и впитывать любую невероятную небылицу. Даже горы столпились вокруг как-то по-иному, тактично повернувшись к нам своими вершинами.
«…когда-то меня звали Айт Яэйстри. Надо же, я почти отвык от этого всеми уважаемого имени! Да-да, кто же не знал самого талантливого секретаря дворцовой канцелярии?..»
При слове «дворцовая канцелярия» у меня что-то ёкнуло внутри, я весь обратился в слух, но мало ли дворцов на свете. Это ещё совсем ничего не значило.
«Как я был счастлив тогда, — между тем рассказывал он, — счастлив и горд тем, что мог свободно говорить и писать на трёхстах семнадцати языках других существ, знал их законы и обычаи, звания и родственные связи, награды и подвиги, легенды и научные теории, анекдоты и сплетни. Чего только не хранилось вот в этой, теперь такой неприглядной голове!». Он грустно поднёс к своему лбу вытянутый палец, но так и не коснулся, уронив руку на сжатые колени, надолго задумался, мечтательно перебирая забытые, казалось бы, события. Наверное, он и сам был удивлён тем количеством всё ещё живых, сохранившихся кусочков души, выживших в адском пламени каторги…
Я смотрел на него, и постепенно мне удалось-таки снять с него археологический налёт времени, лишнюю пыль событий, сравнявшую и похоронившую под собой целую жизнь. Фианьюкк, тот прошлый фианьюкк, был идеально красив завораживающей красотой изящной египетской статуэтки: профиль Эхнатона, удлинённые пропорции, тонкая талия, грация и хрупкость, чарующий взгляд чуть выпуклых миндалевидных глаз… Ну, что ты так смотришь на меня и почему молчишь, а, Айт Яэйстри? Рассказывай: у нас достаточно времени, чтобы пролистать не одну главу твоей непростой жизни.
«Моё мастерство и опыт множились, и однажды сам великий советник королевы выбрал меня в свои личные секретари, — продолжил фианьюкк, — тем самым возвысив меня над другими фианьюкками. Я был тогда ещё сравнительно молод и открыто радовался, впрочем, никого не унижая. Это я теперь понимаю, что повода для тайной неприязни вовсе не требуется — достаточен самый ничтожный факт: хотя бы то, что я просто есть, что я посмел родиться на свет…»
Он неожиданно вскочил, судорожно оправляясь, притопывая и бросился колесить вокруг меня, сбивчиво и возмущённо бросая вдаль короткие неясные фразы: