Что-то тяжело давило мне на лоб, съезжая на глаза. Я мотнул головой, стараясь сбросить непрошенного наездника. Резкое движение вернулось в тело тысячами иголок, пробуждая сознание, возвращая желание жить.
Я снова дёрнулся. Ещё. Ещё и ещё. Забарабанил руками и ногами, извиваясь и отталкиваясь. Где-то слева ударил поток солнечного света.
Я потянулся к нему каждой клеточкой, каждой частицей своего тела, превратившись в единую летящую стрелу — видящую цель и не видящую препятствий…
И со звонким чмокающим звуком, разбрызгивая сверкающие на солнце капли и гоня от себя волну, я всплыл посреди фонтана. В самом центре города.
Кто-то простуженно вскрикнул, а маленькая девочка, стоявшая у парапета, уронила в воду едва начатое мороженое, посмотрела сначала на тонущее сокровище, а потом на меня. С глубочайшим упрёком в голубых глазах.
Я шагал к краю фонтана, с трудом переставляя ноги, ставшие непомерно тяжёлыми из-за мокрых брюк и разбухших, пускавших пузыри ботинок. Воды было по колено.
Вслед мне, благосклонно-небрежно, смотрели три обнажённые нимфы с отбитыми носами и с кувшинами в красивых каменных руках.
А навстречу, радушно протягивая живые и не такие красивые руки, шёл милиционер:
— Жарко стало, голубчик? Пойдём, дорогой, в отделение! У нас прохладно — остудишься… Суток, этак, на пятнадцать. А то сразу видать, что у тебя от жары крыша совсем утекла. Так мы её быстро прилепим на место…
Пролетавшая мимо ворона, внезапно изменив курс и отрывисто каркнув, спикировала прямо на блюстителя порядка и со снайперской точностью обгадила ему фуражку.
Сбоку кто-то радостно заржал.
Милиционер, тут же крутанувшись на смех, шагнул в сторону, выискивая весельчака.
А я, в свою очередь, сделал несколько шагов в противоположном направлении и растворился в праздно слоняющейся толпе, спрятавшись за необъятных размеров тётю, тащившую на поводке упиравшуюся левретку. Вслед неслись сочувственные комментарии:
— Эй, молодой, ты по траве иди, по траве, а то следы мокрые за тобой тянутся, как взлётная полоса. За километр видать… Модная у тебя кепочка однако. Даже водой не попортило. Откуда достал-то? Подари, а мы ментов в другие края пошлём. Куда подальше… Эй, молодо-о-ой!!!
Дом встретил меня запустением, некой затхлой брошенностью и забытыми деталями интерьера. Почудилось, что я не был в нём, по крайней мере, год. Знакомые с детства предметы воспринимались чужими, как будто только что привезённые из комиссионного магазина. Повезло хоть, что мать уже месяц в санатории, а то был бы я хорош — этакий мокрый. Объясняй ей потом — не поверит…
Не включая свет, стягивая на ходу брюки, при этом неловко размахивая штаниной и брызгая на стены, я пропрыгал на одной ноге в свою комнату и плюхнулся в любимое кресло. Хотелось курить, но сигареты разбухли, а за новыми пришлось бы идти на улицу. Произошедшее со мной казалось навязчивым бредом.
— Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — шепотом продекламировал я сам себе. Звук собственного голоса неприятно резанул уши, показавшись неуместным в полутемной, враждебной, болезненно напряжённой квартире. Не покидало стойкое чувство, будто я в доме не один.
— Что они там несли про кепку? Не было ж на голове ничего, — кажется, разговор с самим собой постепенно входил у меня в привычку. Я провёл рукой по влажным взъерошенным волосам, пытаясь придать им хоть какую-то видимость причёски. И тут меня прошиб холодный пот. Я всё вспомнил. Абсолютно ВСЁ.
— О, боже, где же дофрест? — я метался из угла в угол, не зная, что предпринять и куда кинуться. Злюка-судьба сыграла со мной гадкую шутку. В какой-то миг я заставил себя остановиться и, вложив все отчаянье, всю мою веру в невероятно-несбыточное, что было силы проорал:
— До-оф-ре-е-ест!!!
— Ну, что ты так надрываешься, мальчик? Какой же ты, право, нервный. Гимнастику по утрам надо делать или медитировать, хотя бы на горшок с кактусом, — Врахх сидел в кресле, удобно развалившись, сложив ручки на животе, и с интересом наблюдал за моими акробатическими этюдами. — Как я понимаю, ты опять жаждешь дружеского философского разговора с приятным во всех отношениях собеседником. Пожа-алуйста! Как я могу отказать такому симпатичному молодому человеку?!
Он был сухой.
— Ну! Сделай её, Василий! Она того заслужила!
По моему лицу тёк струйками пот. Шёл третий час жестокой битвы с картофелиной, лежавшей на столе прямо передо мной. Я проигрывал.
— Ты не должен стараться заставить её! — суетился рядом дофрест. — В конце концов, она же женщина. Пусть, и такая своеобразная. Ты обязан понять её, прочувствовать целиком и полностью, ощутить её тонкую нежную кожу, белую сочную плоть, вкусно-аппетитную и отказаться от своих низменных гастрономических желаний, приняв её высшее предназначение — родить! А потом попробуй объяснить ей, почему именно здесь, в таком неподходяще экстравагантном месте ты просишь её… прорасти.