Фианьюкк едва дышал.
Я приподнял его и вложил в раскрытый рот одну горошину. А дальше? Глотать ведь он сейчас не может. В следующий раз лучше дать лекарство заранее — пусть жуёт себе на здоровье! Если этот следующий раз случится…
Горошина выпала. Я поймал её и вложил снова, проталкивая фианьюкку за щеку поглубже. Ну, давай, растворяйся! Водой тебя залить, что ли?.. Пилюля вдруг вспыхнула и исчезла.
Как от вставленной в фонарик батарейки тело Айта засветилось — всё сильнее и сильнее — пока не загорелось, как электрическая лампочка. Я невольно отвернулся: слишком ярко!
Ещё секунда, и импровизированная лампочка погасла.
— Уже ночь? А сколько же я спал? — раздался спокойный голос Айта на чистейшем русском языке.
…Любовь, — вздохнула девушка. — Любовь… Пожалуй, это единственное чудо, которое свершается в этом мире. Что ж, мы ищем понимания, потому что ищем любви, и мы ищем любви, потому что любим. Я понимаю. Или думаю, что понимаю, — улыбнулась она. — Мой муж выразился бы проще. Любовь — это пространство и время, ставшие доступными восприятию сердца, сказал бы он, — тут она не выдержала и рассмеялась, легкомысленно махнув рукой. — Да что это я, право слово?
ГЛАВА 18. Василиса
Фианьюкка было не узнать. Загадочные пилюли Бэбэлэнца действительно творили чудеса: Айт преобразился, значительно увеличился в размерах, чуть потолстел и подрос, напоминая теперь скорее немного измождённого подростка, нежели чем раскопанную мумифицированную древность. Но больше всего радовало то, что к нему потихоньку стала возвращаться память. Его необыкновенная способность к языкам постепенно восстанавливала сожжённые страницы знаний, и мне было приятно, что первое воспроизведённое им слово оказалось русским. Вот как хотите, а приятно!
— После заката у тебя появилась почётная обязанность, — говорил, озабоченно ковыряясь в зубах, Враххильдорст. — Будешь работать волшебником, Василий. Магом и кудесником.
— Скорее учётчиком и раздатчиком, — улыбнулся я. — Пожалуйте, больной, ваше лекарство!
Фианьюкк сидел и широко улыбался: он был согласен на что угодно.
— А знаешь что, — внезапно, даже для себя самого, я вдруг протянул Айту пилюли. — На, возьми! Ты уже совсем большой мальчик… Вернее, полноценный женатый мужчина. Чего мне от тебя, как от ребёнка, прятать таблетки? Ты и сам прекрасно справишься: одну в день глотай и гуляй, парень! Усвоил?
Он машинально принял от меня мешочек — ладонь качнулась, как будто бы тот был неимоверно тяжёл.
— Я… Мне… Это так… — Айт растерянно переводил взгляд то на меня, то на дофреста, то на подарок, лежавший в его руке.
— Хм, правильно, — кашлянул Горынович, осторожно прочищая горло. — Главное — не пропустить время, а то будет, как в прошлый раз. Короче, горошину за щеку, и даже жевать не надо: знай, жди превращений. Раз, другой, глядишь, станешь как прежде — молодой и красивый. А то смотри — родня не узнает!
Будничный голос Зорра скрадывал неожиданную торжественность момента. Фианьюкк закивал, вздохнул и прижал к груди теперь действительно своё сокровище.
— Вот как раз за неделю и пройдёшь восстановительный курс, — неторопливо продолжал хийс, — а там, глядишь, отыщется и окончательное решение… — Зорр смутился. — Да и жена тебя совсем заждалась, наверное…
— Тэйя?! — вмиг просевшим голосом прошептал Айт. — Она жива?!
— Жива? А что, она должна быть в другом состоянии? — недоумённо переспросил Горынович и уже было пожал плечами, но, встретившись взглядом с фианьюкком, посерьёзнел и чётко, обстоятельно доложил: — Фиа Тэйя, твоя жена, конечно же жива и в данный момент находится во дворце — а где же ещё? — у лесных аюнн.
— Она больна? В опасности? — казалось, ещё секунда и фианьюкк не выдержит — закричит, заплачет или упадет в обморок, — таким восторгом и ужасом светились его глаза. — Раз у аюнн — значит, что-то не так!
— Айт, успокойся, пожалуйста, — вздохнул Зорр, — ей ничего не угрожает, поверь мне. Ну, хорошо! Рассказываю всё, что знаю, только ты отдышись, а то я не буду…