— Значит, перекуры и посиделки нам не светят однозначно, — растерянно подытожил я, разминая давно затёкшие ноги. Ответившее мне всеобщее молчание могло запросто сойти за согласие. А что тут скажешь? Нормальная душещипательная ситуация. Впрочем, и не из таких выкарабкивались.
Пальцы на ногах закололо иголками, постепенно возводя болезненное ощущение в разряд приятно-щекотных. Я вздохнул и потянулся, пытаясь придумать хоть какое-нибудь новое положение для моего многострадального тела.
Обманчивый пейзаж настаивал на своём незыблемом и полноправном существовании — ему уже давно никто не верил. Мы плыли сквозь бессмысленное ожидание чудесного спасения, отмахиваясь, отделяясь от иллюзорных гор парой огромных крыльев. Хийс устал и был мрачно сосредоточен, экономя силы даже в мысленных переговорах. Зверь в нём постепенно брал верх, заполоняя сознание яростью, упорством и пренебрежением к врагу, ибо всё, окружавшее нас, теперь воспринималось им именно как враг — хитрый, непонятный и превосходящий в численности.
Ущелье, над которым мы пролетали в данный момент, выпускало нам навстречу белые растрёпанные облачка, всплывавшие из глубины, как сладкие ватные воспоминания детства. Сквозь туманную завесу проблескивала узкая полоска реки.
— Бесполезная картинка, — задумчиво пробормотал я. — Пустота… Глупое, пластилиновое ничто. Не опереться, не зацепиться…
— Форма есть пустота, а пустота, в свою очередь, есть форма, — невнятно произнёс кто-то.
— Что? — очнулся я, одним взглядом выцепляя моих спутников, одинаково безучастных.
— Пустота неотличима от формы, а форма — от пустоты, — где-то в области шеи повторил Враххильдорст, свешивая ручки из-за полурастёгнутого ворота моей рубашки.
— Так это ты сказал? — облегчённо переспросил я, скашивая взгляд вниз.
— Не сказал, а тоже слышал, — поправил он меня, пальцем, как тёркой, растирая себе замёрзший нос, при этом тот смешно вилял кончиком, будто существовал отдельно, сам по себе. — А что, в этом что-то определённо есть. Даже если брать за основу вашу физику, — дофрест не к месту захихикал, — какую-нибудь теорию квантового поля или ещё что-нибудь, — он многозначительно подождал, но мне пока нечего было ни добавить, ни возразить. — Василий, — после некоторого ожидания вздохнул Враххильдорст, — это же просто как… как… — он огляделся вокруг в поисках примера, не нашёл и, отмахнувшись, продолжил: — Переведи свой взгляд с видимого, то есть с материального, состоящего из частичек…
— Атомов.
— …атомов, — не прерываясь, вещал дофрест, — на невидимое, то есть поле или энергию. И что получается? А вот что: присутствие материи есть всего лишь возбуждённое состояние поля в данной точке. Так что ответ на наш вопрос стоит искать гораздо глубже! — он увлечённо похлопал свой круглый животик.
— Это правда, — вдруг вмешался фианьюкк, — когда «ци-х» концентрируется, оно становится видимым, в результате чего и появляются очертания предметов. Это известно каждому фиа. Рассеиваясь, «ци-х» перестает быть видимым, и очертания исчезают, но в этот момент ведь нельзя утверждать, что осталась лишь пустота?
Внизу что-то сипло пролепетал Иичену.
— Кажется, одни мы с малышом воздержались от комментариев, — улыбнулся я.
— А что? Всё понятно! Это как превращаться в вулфа, — тут же откликнулся Фастгул'х. — Попробуй-ка, отгадай, где сейчас спрятаны мои лапы и хвост? И если их не видно, то что тогда — запросто можно решить, что их нет вовсе?
У меня за пазухой, давясь и похрюкивая, веселился дофрест.
Пустота, говорите?.. «Упорядоченность и гармонию должно искать на уровне жизненного дыхания, лежащего в основе всего сущего», — прошептал мне тот же неизвестный настойчивый голос. Я вздрогнул, вслушиваясь, но незримый собеседник опять ловко спрятался.
— «Ци-х» не может не сгущаться, порождая предметы; предметы не могут не рассеиваться, порождая пустоту… — глухо, отдалённо говорил Айт. Уцепившись за звук его голоса, как за спасительный буёк, я погрузился в раздумья.
Итак, опять загадка, опять лабиринт… Череда сменяющихся картинок. Игра, правила которой нам неизвестны. Лабиринт? Единственное, что я знал достоверно, что испокон веков к лабиринтам всегда прилагались выходы, пусть даже и в немногочисленных вариантах. Башня же, застрявшая в перспективе где-то между острых ушей средней хийсовой головы, этим выходом не являлась — вне всяких сомнений. Я вдруг почувствовал к ней непонятное отвращение, почти болезненное неприятие, и каждый вариант подхода к её стенам порождал массу гудящих опасных мыслей — казалось, ещё мгновение, ещё одно последнее усилие, и отгадка всплывёт сама собой, найдется, наконец, тайный, зашифрованный путь к победе. Десятки раз произнесённый вслух, но так и не услышанный, он витал где-то совсем рядом, изнуряя мой разум бесплотными комбинациями, нелепыми и безжалостными. Они держали и затягивали меня, вынуждая следовать по очередному коридору картонного нарисованного путеводителя. Это пугало, но это и заставляло не сдаваться, ибо что есть в мире кроме… единства и борьбы противоположностей?