— Крушить бессмысленно! — обстоятельно, по-взрослому спокойно сказал Фастгул'х. — Это и Иичену понятно. Думаю, что и нору копать, подлезая снизу, тоже не получится. Может, кто-нибудь волшебные слова знает? — и он с надеждой поглядел почему-то на меня.
— Волшебные слова — это хорошо! Это очень хорошо! — закопошился Враххильдорст. — Действительно! Ну-ка, кто чего помнит про входы и выходы? — и, не дожидаясь ответа, он стал что-то чертить на ближайшем к нему камне. Рядом озадаченно хмурился фианьюкк. Зорр хмыкнул, но тоже придвинулся поближе. Из-за его спины, вытягивая длинную шею и любопытно моргая, заглядывал иич.
Я откинулся назад, прикрыл глаза и задумался, ощущая затылком отчуждённую непримиримость башни. Сим-сим, откройся?.. Избушка, избушка, повернись к лесу задом, а ко мне… дверкой? Тук-тук, это я, почтальон Печкин, принёс записку для вашего мальчика?.. Я неожиданно рассмеялся. На меня никто не обратил внимания, только фиолетовая бабочка, суматошно мелькая крылышками всё-таки унеслась прочь. На груди, наливаясь тяжестью и теплом, у самого моего сердца дрогнула королевская печать. Тук-тук… Моё сердце ответило ей, ускоряясь, будто барабаня в невидимую дверь.
Двери, двери, бесконечная вереница дверей… У меня всегда были с ними проблемы. Вечная путаница и неразбериха. Какая из них — та, а какая — не та? Та — не та, эта — не эта. Открывать или не открывать. Входить или не входить. Быть или не быть, в конце концов… Мысли, как надоедливые мухи, роились и докучали, мешая сосредоточиться. Память — исполнительная секретарша — подсовывала и подсовывала изображения, на мой взгляд, уж чересчур ярко воспроизводя цвет, фактуру, скрип и хлопанья, детали ручек и петель, разноцветные стёкла и рассохшуюся фанеру, — нет, даже не изображения, а ощущения дверей моей недолгой, но насыщенной жизни.
Помню, мне было лет пять, когда моя собственная дверь стала моим наказанием, как, впрочем, и спасением. Долгими бессонными ночами, плотно закрыв шторы, забаррикадировавшись стулом и закрывшись с головой одеялом, я старательно и безнадёжно, с художественным совершенством, доведённым до абсурда, несовместимым с моим нежным возрастом, представлял во всех кошмарных подробностях своего личного Буку — изысканно жестокого и беспощадного, выжидавшего за этим единственным хлипким препятствием. При этом моё сердце — моё юное впечатлительное сердечко — изнывало непомерной, старческой, всезнающей тоской и ужасом перед так каждый раз и неслучающимся событием. Прямо как сейчас — ну, что же оно опять застыло на месте, притаившись где-то поблизости? (Это я о грядущем, а не о страшилке, давно забытом и сосланном на пыльный чердак моего подсознания). Двери, двери, двери… Белые, чёрные, цветные, деревянные. Розовая с приколотой голубой запиской, тяжёлая дубовая с прибитой на ней подковой, безликая школьная или наоборот — самодовольно кричащая, позолоченная, с вывеской «Вход строго ограничен», мелодично отсчитывающая прошедших сквозь неё посетителей… Множество и множество проёмов, вычерченных и вырезанных дыр, соединяющих разные миры, несовместимые пространства комнаты и улицы, прохладу ванной и духоту коридора, уличную метель и мигающую камином гостиную — все эти двери скрывали какую-то загадку, — да-да! — тайну проникновения из одного в другое, отсюда туда, туда и опять обратно. И вот теперь наше «здесь» никак не хотело стать потусторонним «там». Я точно знал, что мы сидим совсем рядом, очень-очень близко. Близко от того, что мы так долго искали. Я это чувствовал, мне и глаза открывать было не надо. А чего на неё смотреть-то? Дверь как дверь, ничего особенного… ничего… особенного… кстати, похожа на калитку в соседском яблоневом саду, такая же потемневшая от дождя и ветра, на верхней перекладине вбит гвоздь (да, точно гвоздь, я ещё как-то куртку об него порвал), на нём старый ржавый ключ от давно потерянного замка, по бороздке ключа неторопливо шествует неправильная божья коровка, у которой всё наоборот: красные пятнышки на чёрных крылышках, а не привычные чёрные на привычных красных…
— А почему ты решил, что чёрное обязательно должно быть на красном? А может быть, лучше жёлтое на синем? — спрашивает женщина, стоящая у ближайшей яблони. Я недоумённо пожимаю плечами и пытаюсь представить, как это будет. Хм. Жёлтое на синем. Собственно, и фантазировать уже не нужно. Вот же он — маленький овальный жучок с жёлтыми горошинками по синему фону, продолжающий ползти по шершавому металлу. — Заходи, Васёк! Смотри, какие в этом году уродились яблоки. Угостить?