Солнце уже давно даже не пыталось засылать к нам в приоткрытую дверь своих разведчиков — запоздалые лучи иссякли, как стрелы в колчане усталого воина. Кажется, оно вообще решило ретироваться и закатиться подальше — спать. Сколько же времени прошло с тех пор, как мы расселись за этим столом? Час, день, очередная жизнь?..
— К слову сказать, меч-кладенец, как ты, Василий, его назвал, представлял собой удивительнейший прибор местного изготовления, который мог творить настоящие чудеса, — между тем продолжал Оллисс Ушранш. Ему надоело стоять, и он опять пустился в путешествие за нашими спинами. Я же с удовлетворением заметил, что в моём бокале шествует весьма чёткое отражение его высокой худощавой фигуры, и нет никакой надобности крутить головой ему вослед. — Вряд ли, — взмахнул вытягивавшейся бликующей рукой винно-розовый кайшр, — в моём состоянии можно было ему противостоять. Меч рассекал не только живую плоть, но и энергетические потоки. Вам должно быть известно, что жизнь, как понятие пульсирующее, ёмкое и текучее, имеет свои потоки и нити, прервав которые можно пресечь и сам источник. Моя жизнь не была подобна реке — она сосредоточилась во мне, сияя внутри единым стержнем — иглой, и убить меня было очень трудно… и очень просто: стоило только отрубить остриё этой самой иглы.
Сидевшая напротив меня Ваалисса выглядела почти несчастной. Её встревоженное лицо побледнело и исказилось. Она нервно кусала губы и ни на кого не смотрела.
Я, в свою очередь, давно не глядел ни на вышагивавшего кайшра, ни на его такого же беспокойного близнеца, заключенного в хрустальную изогнутую грань. Смятение и тревога хозяйки невероятным образом передались мне: в горле поднялась обжигающая волна, отдававшаяся с каждым ударом сердца всё возраставшей болью, болью, болью… Как жжется, горит огнём тяжёлый камень судьбы, украшавший мою грудь. Я судорожно поправил королевскую печать, нестерпимо горячую, живую… И встретился взглядом с Ваалиссой.
Синие глаза Ваалиссы… Глубокие — как озёра, бездонные — как колодцы. Уже через секунду я ничего не смог бы сказать ни об их форме, ни об их цвете — лишь выражение мучительной отрешённости и давно похороненной беды чёрными точками зрачков выстреливало, раскрывалось и наплывало на меня, соединяя нас и вычёркивая всех других. Не помню, чтобы я плакал, но глаза изрядно защипало, и что-то выкатилось, остро царапая щёку, упало, оставляя едкий след… Помнишь, как это было? Знаешь, как это есть теперь? Ничего не кончилось — это продолжает длиться. Любовь и смерть всегда спорят о том, кто сильнее, о том, кто из них останется и победит. Спор этот вечен и, кажется, неразрешим. Слова «не на жизнь, а насмерть» — это только слова, не более чем буквы, написанные кем-то на истрёпанном забытом листке бумаги…
Кто это сказал? Или подумал? Последняя мысль заполошно шарахнулась в сторону, отдаваясь судорогой в занемевшей потной руке, сжимавшей висевшую на груди печать. Ещё секунда — и я сдался на милость происходящему, не совладав со своим рвущимся наружу страхом. Страх был не мой… Конечно же, не мой! Он принадлежал ползавшей по полу женщине, растрёпанной и рыдающей… Пощади, брат! Не убивай его!!! — причитала она, силясь подняться, но безнадёжно путаясь в длинных складках многослойной одежды. Рухнул опрокинутый стол, едва не ударив её по протянутой руке. Уронившие его мужчины дрались яростно, неистово… Нет, нет, неправда, я не плакала, — возразил удивлённый женский голос, — а платье действительно очень мешало, иначе я бы непременно сражалась рядом с мужем, плечом к плечу, а вот так, бултыхаясь, как глупая рыба, я только ему помешала бы.
Ослепительная вспышка на секунду выжгла сознание, стирая голоса и видения. Разбитое яйцо, сломанная игла… Нет, нет, не сломанная, конечно же, не сломанная. Не правы сказки, упрощающие всё до щелчка хрустнувшей швейной иголки. Это было скорее подобно взрыву или удару молнии, когда меч царевича Вана с победно поющим звуком рассёк сначала защитный кокон кайшра, а затем и светящееся остриё, чуть выступавшее над его головой. Должна была слететь с плеч и сама голова, но Ушранш успел пригнуться, и… блеснувшее лезвие лишь чиркнуло по волосам. Впрочем, этого «лишь» вполне было достаточно, чтобы с уверенностью заявить о победе: кайшр вытянулся на полу, прошептал, почти выдохнул: — Точно во сне. Как странно… Ва-алис…
Он не закрыл глаза и больше не шевелился. Из его рук и лица истекала прохладная сила, серебристо-голубая и туманная, рассеивавшаяся в воздухе подобно колеблющемуся облаку. Сверху огненной кометой пала ему на грудь всё ещё живая саламандра. Она бестолково тыкалась в него радужной мордочкой, будто испуганная собачонка, вмиг потерявшая хозяина.