Этот случай уникален и является исключением из правил, ибо ни до, ни после ни один человек — а Теользин, всё-таки, по своему рождению был человеком! — не смог остаться в живых, столкнувшись с вийями. Они не знают сострадания, привязанностей и страха. Они умны, проницательны и коварны. Являясь, по сути, одной из разновидностей вампирских сущностей — аскуви́рами, вийи не могут не следовать своему естеству, но делают это столь изящно, выразительно и по-женски романтично, что некоторые уставшие от жизни ищут смерти именно в их объятиях: убийство в исполнении вийи превращается в поэтическую драму или в эротический танец, в песню без слов, в пытку, в наслаждение, в охоту или битву, в глубочайшие страдания, приносящие с собой безошибочные прозрения инстинкта — во всё, о чём только может пожелать пришедший в зáмок. Смерть, как утверждают вийи, — это лес дьявола, где каждое дерево, каждая травинка уже давно известны и сосчитаны, все смерти не раз проиграны и доведены до гениального совершенства, с какого-то момента они лишь повторяются, будто вручаются редкой красоты траурные букеты, составленные по индивидуальному заказу. Вийи — великие мастерицы в этом искусстве. Мастерицы, отдающиеся процессу чужой смерти с пристрастием близких родственниц, которым завещано целое состояние.
ВИЛИКÓЙШИ — о происхождении виликойш хардур Теользин записал такие слова: «Никто не может сказать точно в какой момент появился род женщин-виликойш. Однажды утром, в столетие великой миграции птигонов, первая из них вступила на порог Ульдроэля, и тот приветствовал её как старую знакомую, трижды хлопнув праздничным полотнищем башенного флага. Её осанка и рост соответствовали торжественности момента, а тяжёлая размеренная поступь позволяла без труда выдержать должную паузу, ибо по мере каждого движения всё большее количество зрителей собиралось на верхних галереях». Несмотря на свой внушительный, громоздкий вид, виликойши добры и впечатлительны, мягки телом и душой, напоминают неповоротливых тучных коров, которые думают о себе, что
они — женщины, думают настолько ярко и талантливо, что никто и никогда не встречал их мужского пола. Сразу двух виликойш, одновременно, можно увидеть только после родильного акта. Это весьма занимательное зрелище: сначала, следуя внутреннему циклу, шесть объёмных женских грудей набухают и начинают источать тёмное вязкое молоко, проступающее мокрыми пятнами сквозь одежду; живот тяжелеет и округляется, едва не касаясь земли; виликойша беспокоится, ходит, часто дышит, но едва наступает ближайшее утро, она, как пингвин с зажатым между лапами яйцом, осторожно бредёт прочь — прочь в поисках густого тумана, погружается в него, точно в кипящий кисель, постепенно тая в нём всеми своими неохватными формами, размываясь пятном, тенью, ничем… Затем громко поёт в тумане, призывно, ритмично, будто маршируя на параде, снова шумно дышит как бы сразу из нескольких мест, а потом враз затихает и тут же появляется, ведя за руку самою себя, но лишь сухую и пока стройную. Первые дни они не разлучаются: новорожденная, встав молитвенно на колени, всё время сосёт, по очереди прикладываясь к материнским грудям, складывая язык лодочкой и подлизывая убегающие драгоценные капли; кормилица же опять поёт, но нежно, воркующе, умиротворённо, и ласкает свою дочь по голове, придерживая её за затылок, чтобы та не прекращала есть. Та и не перестает, а напротив делает это всё интенсивнее, жадно обхватывая ртом уже не только сосок, но и часть груди, при этом руками оглаживает и мнёт другие, заставляя их вновь и вновь набухать и истекать душистой влагой. Так проходит день. Новая виликойша толстеет и практически сравнивается размерами с матерью, но всё равно не оставляет своего занятия. Хотя молоко теперь почти не выделяется, она, так же как и раньше, старательно втягивает губами, как в длительном поцелуе, обхватывая сосок внутри рта языком. Её руки — едва не руки опытной любовницы — творят немыслимое, во всём следуя малейшим настроениям слившихся тел. Мать уже не поёт, а звучно, гулко стонет, запрокидывая лицо, пока, наконец, не разражается, выплёскиваясь на мощном выдохе, облегчённым гортанным криком. Они медленно разжимают объятия и долго-долго, не мигая, запоминающе-страстно смотрят друг на друга… После этого, ничего не говоря, женщины расходятся в разные стороны и больше никогда не встречаются.